Рута Шейл 
Двоедушница

Двоедушники – 2

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=25197883
«Двоедушница»: АСТ; Москва; 2017
ISBN 978-5-17-104534-0
Аннотация

Мертвым не место среди живых, живым нельзя находиться среди мертвых. Но что, если кто-то нарушит правило и обманет саму смерть? Сломанный порядок превращается в хаос. Ненависть, безумие и страх – всего лишь малая часть той цены, которую заплатит каждый за стремление Ники вернуться с изнанки города. Исправить ошибку сможет только тот, ради кого она была совершена, – или его заклятый враг, долгие годы мечтающий о мести.
Вторые души выходят на охоту, еще не зная, что добыча в ней – они сами.

Рута Шейл
Двоедушница

© Рута Шейл, 2017
© ООО «Издательство АСТ», 2017

* * *

Порядок

Божена

– Бо! Эй, Бо, а пропуск?
Пришлось возвращаться. Кивать, здороваться, натянув виноватую улыбку, и шарить по карманам в поисках мятой карточки. Раньше она всегда улыбалась. Надо вести себя так, словно ничего не произошло.
Отыскав нужную бумажку, Бо шлепнула ее на стол у входа и рванула обратно к лестнице, пока охранница не расставила десяток новых ловушек вроде «как дела» и «ты сегодня какая-то странная». Не сейчас, не сейчас, не сейчас!
Тяжелые ботинки привычно пересчитали вмятины на ступенях: до отвращения обычных – таких же, как вчера и позавчера, и двадцать, и сорок лет назад, когда Бо еще на свете не было.
Все обычное раздражало, потому что сама она  уже не была прежней.
На то, чтобы раскроить ее жизнь на… даже не до и после, а – «есть Бо» и «нет больше Бо» – понадобилась пара секунд. И теперь вместо нее по скрипучему паркету бывшего доходного дома опрометью мчался некто другой. Только выглядел так же – каштановые волосы до плеч, карие глаза, длинный нос. Огромные кислотно-зеленые наушники на шее и бежевый свитер тоже походили на вещи Бо. Но не все остальное…
Миновав закрытые офисы рекламного агентства и детского центра развития, она распахнула последнюю дверь со скромной табличкой «Служба психологической помощи». Зал для тренингов был пустым и темным, вдоль стен чернели сдвинутые рядами стулья. В дальнем конце виднелась еще одна комната, сквозь щели приоткрытой двери оттуда пробивался свет. На него и устремилась Бо, которая стала теперь не-Бо, но еще не придумала, как себя называть.
Машенька подмены не заметила. Подняла голову, обвела вошедшую сонным взглядом и снова клюнула носом стол.
– Божечка, ну наконец-то… Никто не поверит, если я скажу, что ты тоже умеешь опаздывать. – Коллега зевала и бормотала себе в ладони. – И как ты по ночам сидишь тут одна? Мне все время мерещилось, что за дверью кто-то ходит.
Все всегда задавали ей этот вопрос. Кажется, раньше она отделывалась общими фразами…
– Дома еще страшнее.
Бо обитала в паре кварталов от работы в старой однушке с прогнившими трубами и худыми оконными рамами. Стены единственной комнаты были оклеены обоями непроницаемо-черного цвета – одна из причуд матери, которых во время болезни стало так много, что дочь перестала спорить. У Бо всегда можно было вписаться и переночевать. Взамен она просила пакет кефира и буханку хлеба, а за пачку сигарет разрешала пожить подольше, «только в подъезде не курите, фашистики, лучше уж в форточку».
Отец ушел из семьи, как только ей исполнилось восемнадцать. Матери не стало прошлой зимой, и теперь Бо жила одна. Сама не заметила, как стала маленькой королевой кухонных посиделок и долгих бесед по душам, и всегда соглашалась на ночные смены, потому что до плача и скрежета зубовного ненавидела воющие трубы, дырявые оконные рамы и черные обои.
Бо приезжала на работу на раздолбанной ржавой «Волге» – пешком выходило бы быстрее, но она день за днем заводила механическое сердце, опасаясь, что, если не будет этого делать, ее старушка тихо скончается в гараже от тоски и одиночества. На светофорах автомобиль глох, количество часов, проведенных за рулем, никак не переходило в качество, к тому же ее часто останавливали для проверки документов – невысокая, скуластая, с детскими чертами лица, Бо казалась подростком, который самовольно сел за руль чужой машины.
Хоть и давно уже им не была.
Днем аспирантура, ночью – этот вот кабинетик в два стола, два жестких стула и одно кресло-мешок, заменяющее постель ночному консультанту телефона доверия Божене Лавровой. И штаб поисковиков – чтобы гарантированно заполнить каждый не дай бог свободный час.
Ночью звонили реже, но жестче. Бо привыкла и к этому. В перерывах между телефонными сессиями можно было поспать, а спалось здесь изумительно.
Только не этой ночью. Да и вряд ли еще когда-либо она сможет изумительно  выспаться.
Устало щурясь, Машенька что-то дописывала в общей тетради.
Бо сжалась в кресле. Раньше она первым делом включала чайник и заливала кипятком растворимый кофе. Пора бы об этом забыть.
Она уже не та, что раньше. Для таких, как она, есть специальное слово. Одно-единственное. Самое верное.
Бо произнесла его мысленно – словно порвала последнюю ниточку с собой прежней. И повторила вслух – для Машеньки. Нашла, на кого проблемы сваливать…
– Маш, Маша-а… я человека убила.
Скрипнула инвалидная коляска. Коллега откатилась от стола и развернулась к Бо с испуганным видом.
– Что-о?
Если б заплакать, стало бы легче. Хоть бы голос дрогнул. Но он не дрожал.
– Я только что сбила мотоциклиста.
– Божечка… – Здесь было кому плакать за нее.
– Когда начала поворачивать, я его не видела. У меня и скорость была небольшая, это он летел как на тот свет. Но если что, скажут, что виновата я, не пропустила помеху справа… Господи, ну почему? За что мне это? Разве нормальный человек станет гонять на мотоцикле зимой?
Сверкая спицами в колесах, кресло-каталка отодвинулось к вешалке. С каменным выражением лица Машенька принялась натягивать куртку.
– Плохо, что ты уехала, – заговорила она с внезапным спокойствием – иным, чем у Бо. Это была решимость ее спасать. – Скажи, где все произошло, я посмотрю, что там сейчас. Возможно, он еще жив. Надо вызвать «скорую». Это совсем другая статья. Ой, как же плохо, что ты уехала…
– Он сам меня прогнал.
– Прогнал? – Машенька замерла вполоборота, уставившись на стену с рекламными плакатами. – Так ты с ним говорила?
– Я вышла проверить. – Бо начало потряхивать, и она сунула ладони между коленей, чтобы унять дрожь. – Он лежал. Мотоцикл сверху. И кровь я видела. Но шлем он снял сам. И сказал так странно…
– Еще бы не странно, – вмешалась Машенька, но Бо не позволила себя перебить:
– Сначала про хаос. Мол, скоро наступит хаос, живые начнут видеть мертвых и сами захотят стать мертвыми. А потом…
В полумраке кабинета эти слова, произнесенные ее монотонным голосом, прозвучали как чертовы бредни местных телефонных маньяков:
– Потом обругал меня, велел проваливать и срочно найти какого-то Антона Князева, который знает, что делать.
– Раз обругал, значит, жить будет, – резонно заметила Машенька. – Жди. Я позвоню, когда что-нибудь узнаю. Где он?
– Перекресток Звездинки и Алексеевской.
– Поняла, – кивнула она. – И это… Замену себе найди. Турищеву звякни, он на подъем легкий. Работать все равно не сможешь. Тебе самой сейчас психолог нужен.
Оставшись в одиночестве, Бо щелкнула кнопкой чайника и снова устроилась в ямке кресла-мешка.
Она всегда мечтала помогать людям.
Даже не так.
Она всегда мечтала быть нужной. Еще лучше – незаменимой, поэтому с готовностью хваталась за все, от чего отказывались другие. Когда пропадал человек, Бо в первых рядах ползала по городским развалинам, обшаривала чердаки, смело расспрашивала торчков и бомжей. Впаривала листовки бомбилам.
В службе доверия ей по умолчанию принадлежали ночные смены. Бо уверяла, что ей так удобнее, и действительно свыклась с тем, что писать научную работу приходилось прямо здесь, разложив на коленях ноутбук. Все ее распечатки и книги давно поселились в офисе. Дома она появлялась лишь затем, чтобы принять душ и переодеться, ведь мир казался потрясающе стабильной штукой, только когда мобильный разрывался от звонков и сообщений: «Бо, срочно приезжай, без тебя никак».
Все это наполняло ее жизнь, словно синтепон – туго набитого игрушечного медвежонка. Все это и было ее жизнью. Настоящая Бо начиналась там, где случалась беда, и все остальные, наоборот, заканчивались.
Теперь беда с ней самой, а она спасовала. Сбила человека и сбежала, даже не попытавшись помочь.
Тщательно выпестованный годами социальной работы «образ Я» покрылся трещинами, угрожающе похрустывал и грозил вот-вот прекратить свое существование.
Чайник закипел и отключился. Одновременно с этим ожил рабочий телефон.
Она снова была кому-то нужна.
Только прежней Бо больше нет. 
Турищеву так и не позвонила – вот и разгребайся.
– Телефон доверия. – Представляться своим псевдонимом не хотелось, и Бо назвала Машенькин: – Консультант Елена, я вас слу…
– Божечка! Не волнуйся, он здесь, живой. – Каждое слово, сказанное этим спокойным голосом, словно снимало с плеч очередной камень. Бо начинала понимать, почему у Машеньки так много «зависающих» – тех, кто звонит, чтобы поговорить именно с ней и неважно о чем. – «Скорую» прохожие вызвали, я дождусь вместе с ними. Узнаю, в какую больницу его отвезут, и навещу потом. Поспрашиваю осторожно. Не переживай, все обойдется.
Тишину кабинета разодрал вой сирен. И за окном, и в трубке. Наверное, не только врачи, но и полиция, так ведь положено.
Колючий свитер противно прилип к спине. Бо непроизвольно съежилась, словно это могло сделать ее более незаметной. Словно ее уже разыскивали.
– Приехали, – подтвердила Машенька. – Я перезвоню.
Короткие гудки. Бо положила трубку на рычаг осторожно, будто ядовитую змею.
Ей все еще слышался голос того парня на мотоцикле. Живые начнут видеть мертвых и сами захотят стать мертвыми.  Как человек, который, общаясь, привык ориентироваться только на слух, Бо была очень чувствительна к интонации и тембру.
Он явно верил в то, что говорил, и умел заставить поверить других.
Достаточно того, что сама она покинула место ДТП по одному его слову, прекрасно понимая, чем это может грозить.
Как же он сказал?..
Стоило только об этом задуматься, те самые интонация и тембр проигрались в голове четко, будто с диктофонной записи: «Я не успел. Антон знает, что делать. Найди Антона Князева». И еще неразборчиво, похоже на «Лика» или «Ника». Скорее второе, вот так: Ни-ка. Бо проговорила одними губами, чтобы убедиться. Вышло похоже.
Потом он потянулся к одному из карманов, болезненно вскрикнул – точно так же, как когда снимал шлем, этот звук она тоже отчетливо помнила – и прошептал: «В правом верхнем, забери».
Бо послушалась. Протянула руку и достала ключ. Маленький, плоский, как от почтового ящика.
Байкер снова забредил про хаос. Ей пришлось наклониться, чтобы разобрать слова. Когда он говорил, у него на губах блестела кровь. Тогда она подумала, что все гораздо хуже, чем показалось вначале, а он открыл глаза, убедился, что она все еще здесь, обложил руганью и повторно послал к Князеву.
Теперь, наверное, уже не актуально. Раз он выжил, то незачем ей вмешиваться. Да и как искать этого Князева? Все равно что какого-нибудь Иван Иваныча. В таком-то огромном городе.
Бо нащупала в кармане телефон, ради любопытства зашла в одну из социальных сетей и выбрала «поиск». Запрос выдал почти семьсот человек. Отфильтровала по месту жительства – осталось двадцать. Уже лучше, конечно. Без адресов, а некоторые и без фото. Возможно, его вообще здесь нет…
Не будет она никого искать. Как бы саму в розыск не объявили. И ключ вернет, только позже, когда все немного утихнет.
Пока эта вещь у нее, парень ничего не расскажет полиции.
Потому что Бо ему нужна.

Арсеника

– Не знаю, как ты, а я бы его из своей постели не выкинула, – резко севшим голосом заявила Женька Дроздова, как только поняла, о ком именно говорит подруга. – Тоже, что ли, ногу сломать? Не думала, что это делает людей такими популярными.
И ведь не шутила, хотя минутой раньше с ужасом восклицала: «Маньяк? Преследует? Тебя-я?» Держала за руку, гладила по плечу и заглядывала в глаза с вежливым сочувствием агента похоронного бюро. А сейчас прядь волос на палец накручивает и расстреливает «маньяка» очередями взглядов из-под фальшивых ресниц.
Бесполезно. Тот смотрел только на Арсенику. Видел ее одну.
Их разделял газон, решетка ограды и узкая полоска тротуара. Девушки двинулись в противоположную сторону – к воротам. Но Арсеника знала, что преследователь тоже обогнет институтскую территорию и встретит их напротив выхода.
Просто ждать.
Он не приблизится и не сделает попытки заговорить, а если сама она шагнет навстречу, его мотоцикл тут же отчалит от обочины и затеряется в потоке машин. И это не будет выглядеть побегом, скорее, ленивым отступлением. На следующий день все повторится в точности. Как раньше.
Он поджидал ее возле института и молча провожал до остановки. Пару раз мелькал у дома. Однажды Арсеника с замиранием сердца наткнулась на знакомый черный байк прямо посреди парковки кинотеатра.
Она постоянно, неотвязно, круглые сутки чувствовала на себе взгляд своего молчаливого конвоира. Даже там, где его быть не могло. В гостях у подруг, в ванной комнате, в собственной постели Арсеника не могла отделаться от ощущения его присутствия. Того, как он смотрел на нее.
Без злости, без агрессии, без ненависти.
Так, словно ее уже не было.
Так, словно она – покойница. И он знает точную дату смерти, потому что сам ее назначил.
Арсеника жила в ожидании конца. Вздрагивала от каждого звука. Засыпала и даже во сне помнила о том, что может не проснуться.
Она жила и не жила одновременно.
К тому же ее собственная мать с самого начала вела себя странно. Задавала вопросы о прошлом. Словно бы невзначай упоминала дальних родственников или дурацких детсадовских воспитателей, которых Арсеника почему-то должна была помнить. Или еще хуже – подмечала новые привычки дочери, ее покупки, глаза, густо подведенные черным, внезапно проснувшуюся любовь к ночным клубам и шумным компаниям. И нелюбовь к беседам с матерью.
А с чего она должна была их любить, когда за любым, даже самым невинным вопросом таился подвох?
Пока что Арсенике удавалось выжимать ответы из памяти той, чье тело она уже привыкла считать своим собственным. Каждую родинку, каждый бледно-розовый ноготь. Ровные зубы, блестящие волосы. И это лицо – словно чистый лист: тонкие черты, яркий изгиб бровей под челкой, уголки губ, опущенные вниз… Все это было ее, Арсеники. Это она дышала, двигалась, смеялась шуткам друзей. Это она искала чужие взгляды, впитывая их всеми пограми кожи, и хотела жить, каждый день проживать, как последний. Влюбляться… и чтобы ее любили тоже.
Вот только память – таяла. Не исчезала совсем, а словно скрывалась, уходила в глубину, подальше от настойчивого внимания новой владелицы. Воспоминания ей не принадлежали, и чем дальше, тем сложнее становилось извлекать их наружу.
Арсеника надеялась на то, что рано или поздно матери надоест ее проверять. Сама же устанет от собственного недоверия и успокоится.
И лучше бы пораньше…
Попутно приходилось думать о том, как избавить себя от внимания назойливого поклонника. Этого чертова Ландера. Даже мысленно произнося его фамилию, Арсеника едва сдерживалась, чтобы не начать оглядываться.
Выход нашелся неожиданно. Будто сама судьба подсказала.
Загнанный в угол хищник нападает, а Арсеника считала себя хищницей. К тому же гордилась своей способностью мгновенно принимать решения.
Осенило, когда в институте она нос к носу столкнулась с Павлом Нелидовым, владельцем злосчастного клуба «Volucris».
При виде Арсеники светловолосый красавчик изменился в лице и попытался слиться с толпой. Не вышло. Необязательно было прибегать к чужой памяти, чтобы догадаться – он ей должен и должок отдавать не собирается.
– Ник, ты это… – Поняв, что объяснений не избежать, Нелидов мялся, бледнел и прятал глаза. Арсеника же, наоборот, упивалась собственной уверенностью. Забрав из его рук стаканчик с кофе, она сделала глоток и терпеливо подождала, пока он выдаст достаточно убедительные оправдания тому, что чуть ее не угробил, заперев в том подвале. Но так и не дождалась. – Ты вообще как себя чувствуешь? Выглядишь, кстати, классно.
Наивный. Надеется отделаться комплиментами.
– Врачи говорят, только чудом выжила, – отчеканила она безжалостно. – Еще бы немного, и не спасли.
– Слушай, ну я же не знал, что Виктор и есть тот маньяк. – В этом месте Арсеника нарочито громко хмыкнула. – Он сказал, что побеседует с тобой и отпустит. А потом вы оба пропали. А Валерия Карпович… Погибла, знаешь?
Имена вызывали смутные ассоциации. Наверное, полагалось посочувствовать, но Арсеника даже не попыталась состроить подобающее выражение лица.
– Видимо, ее он тоже того. В общем, я честно не думал, что так получится. Столько проблем сейчас с этим клубом… Репутация убита, хоть вообще закрывайся. Отец рвет и мечет…
– Мне нужна твоя помощь, – произнесла она негромко.
– А?
– У тебя должны быть связи, – уточнила Арсеника, которую меньше всего на свете волновали нелидовские проблемы с бизнесом. – Я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал. В знак того, что у нас больше нет друг к другу никаких претензий.
– У меня и так нет к тебе никаких, как ты говоришь, претензий, – вяло огрызнулся Нелидов и дернулся в сторону, давая понять, что разговор окончен, но Арсеника придержала его за рукав.
– Зато у меня их выше крыши. – Если сейчас дать слабину, соскочит, и больше она его не увидит. – Я ведь до сих пор не рассказала следователю о том, что ты тоже участвовал в моем похищении.
– Ах, ты… – задохнулся красавчик, однако язык прикусил. Оставил свое веское мнение при себе.
– Меня преследует один человек, – быстро проговорила Арсеника в возникшую паузу. – Избавься от него, и будем считать, что мы в расчете.
Притих, отвернулся. Варианты прокручивал. Сразу видно, деловой человек.
– Тут ты не по адресу. – Говоря, он взвешивал каждое слово. – Мои ребята на такое не пойдут. Сам я тоже.
– О’кей. До встречи в суде, – Арсеника развернулась на каблуках. Настала очередь Нелидова ее останавливать.
– Подожди. Телефон свой дай.
– Телефон?
– Трубку. Давай сюда.
По-прежнему ничего не понимая, Арсеника протянула ему мобильный. Нелидов по памяти набрал номер, но звонить не стал. Вернул обратно.
– Сохрани. Это Вика контакт. Пару раз обращались по клубным делам. Все было в порядке. Скажешь, что намечается вечеринка с фаершоу. Только меня не упоминай и с деньгами сама разбирайся. Да, и вот еще что…
Снова этот взгляд. Как у Ландера. Словно на мертвую. Чертова паранойя. Она жива, жива!  Это они скоро станут покойниками!
– Не вздумай, слышишь? – прошипел он ей на ухо и больно стиснул локоть. Несколько проходивших мимо студентов обернулись, но вмешиваться не стали. – Не вздумай снова ко мне подходить. Иначе по этому номеру позвоню я сам. И назову твое имя.
Арсеника сжала телефон во влажной ладони и отступила к доске с расписанием. Уставилась на строчки, но они расплывались перед глазами. Выждала, пытаясь унять бешеное сердцебиение, издалека помахала Дроздовой, жестом дала понять, что занята.
И нажала кнопку вызова за мгновение до того, чтобы передумать и сбросить набранные Нелидовым цифры вникуда.
На том конце ответили сразу. Еще один шанс откатить все назад оказался упущен.
– Да. – Голос слишком молодой. И сонный какой-то.
– У м-меня скоро будет вечеринка, – запинаясь, выговорила Арсеника. – С фаершоу. Мне сказали, вы можете помочь.
– С огоньком? – Абонент слегка повеселел. Во всяком случае, взбодрился: – Уверена, что тебе это нужно?
– Да, мне это нужно.
– Где ты находишься?
Арсеника назвала улицу. Собеседник шумно выдохнул. Или зевнул.
– Город, говорю, какой?
Он растягивал слова, не слишком чисто выговаривал звук «р» и нравился ей все меньше. Стопроцентная подстава. Напрасно она так оголтело доверилась Нелидову и сразу бросилась звонить.
Город какой… Еще бы страной поинтересовался!
Выслушав ответ, он ненадолго замолчал. Все это время Арсеника слышала щелчки компьютерной клавиатуры.
– Вечером буду, – сориентировался несолидный киллер. Назвал ей торговый центр. Арсеника знала, где это. – До связи.
Вот и все. Так же просто, как заказать доставку пиццы.
Деньги она найдет. У матери отложено, того же Нелидова можно снова напрячь, чтобы не думал, будто легко отделался.
Выкрутится. Только бы все получилось.
Арсеника нашарила в кармане номерок гардероба и застыла у окна.
Ландер привычно дополнял собой окружающий пейзаж. Чернел за воротами с этим своим вечным угрюмо-отсутствующим выражением лица.
Что именно с ним произойдет, Арсенику не интересовало. Она даже не будет требовать подтверждения выполненной работы.
Главное – чтобы его не стало.
Ладонь с полупрозрачными пальцами легла на оконное стекло, закрыв часть улицы и фигуру парня на мотоцикле. Вынесла его за скобки. Стерла с картины мира.
Прохладная поверхность стекла запотела от прикосновения.
Чтобы его не стало. Вот так.

Было холодно и жарко одновременно. Спина взмокла. Шарф прилип к шее и, наверное, натер ее до красноты. От озноба не спасала ни печка, к которой она специально придвинулась, ни музыка в наушниках. В окно Арсеника не смотрела. Считала остановки до нужной и искоса поглядывала на сменяющиеся внизу ботинки пассажиров.
Знали бы эти люди, куда именно она едет…
Будто в тумане, она вышла из автобуса и вместе с остальными влилась во вращающиеся двери торгового центра. Попутчики разбрелись по магазинам, но она пришла сюда не за этим.
Арсеника снова набрала номер. Готовилась к тому, что все отменится, и она просто вернется домой.
Не отменилось.
– В «Ашан» заходи, – велел тот же неторопливый голос. – И иди туда, где колбаса.
Кажется, это называется когнитивный диссонанс. Вместо встречи в уединенном месте – супермаркет? Там же везде полно народу…
Или не ходить? Развернуться, пока не поздно. Она – заказчица преступления. Со стороны Нелидова было бы очень остроумно избавиться от нее подобным образом.
Нет, пока что не заказчица. Просто покупатель. Такой же, как все остальные.
Арсеника решила взглянуть издалека. Если что, сбежать она всегда успеет. Подхватила ярко-красную корзину для покупок и смело углубилась в торговые ряды. Делала вид, что увлеченно рассматривает товары, а сама едва сдерживалась, чтобы не ускорить шаг.
Где здесь этот чертов колбасный отдел?
Нашла. И сразу вычислила того самого,  даже несмотря на то, что кроме него у прилавков ошивались еще несколько человек.
Его голос очень к нему подходил. Такой же несуразный.
Арсеника ощутила укол разочарования. Черный пиджак, черная футболка. Красные «конверсы» – ага, в феврале. Темные волосы выстрижены прядями разной длины и топорщатся на затылке, как у певицы Земфиры. Одной рукой держит надкусанный пирог, запястье пересекает ярко-красный браслет пластиковых часов. Вторая рука в кармане. Узкоплечий, субтильный и ростом ниже самой Арсеники. Ладно, без учета ее каблуков, наверное, такой же… Короче, против Ландера – ни о чем.
Так она и думала.
Когда он обернулся, Арсеника почти что собралась уйти.
– Привет!
Голос из телефонной трубки. Глотает «р» и тянет гласные. Неуловимая, но отталкивающая неправильность черт. И глаза – настолько черные, что кажется, будто парень под наркотиками.
– Как думаешь, съедобно?
Она поперхнулась воздухом и закашлялась. Скользнула взглядом по содержимому холодильника.
– Н-не знаю. Наверное.
– О’кей.
Мальчик-Земфира кинул пачку нарезки в тележку, где уже лежали упаковка пива, чипсы и несколько коробок замороженной пиццы.
– Дев. – Протянув свободную от еды руку, он слегка сжал вспотевшую ладонь Арсеники. От него сильно пахло туалетной водой. Запах напоминал чернила потекшей шариковой ручки, испачкавшие страницы только что купленной книги.
– Ар… Ника.
– Арника?
– Просто Ника, – поправила она, внезапно разозлившись.
– О’кей, – повторил он, как ни в чем не бывало. – Тебе здесь что-нибудь нужно?
Вместо того чтобы говорить о делах, ей предлагали затариться продуктами!
Арсенике снова начал мерещиться обман. Этот Дев – интересно, а что полностью? Девид? Девлет? Девнидий какой-нибудь? – выглядел студентом-второкурсником физфака (по мнению Арсеники – пристанища самых ботанических ботаников, в смысле, физических физиков), который в свободное от зубрежки время подрабатывает здесь же, в торговом центре, скажем, консультантом по бытовой технике. И вся его бравада про другой город – езда по ушам и запудривание мозгов. Может, цену себе набивает или криминальных романов начитался. В общем, напрасная трата времени.
– Мне ничего не надо, – сказала Арсеника холодно.
– Пошли тогда. Голодная?
– Нет.
Каждое произносимое ей слово исходило стужей, как вынутый из морозилки кусок льда. Еще немного, и она начала бы выдыхать пар, словно на тридцатиградусном морозе.
– А я б пожрал. Пять часов без остановки. Не рассчитал маленько.
И набил рот остатками пирога. Жирные пальцы вытер прямо о штанину.
Теперь еще и не отвяжешься…
Просто распрощаться без объяснений? Имеет право.
Арсеника еле дождалась, пока он расплатится на кассе и упакует купленное в шуршащий фирменный пакет. Напрасно медлила – когда начинал говорить Дев, вставить слово становилось проблематично.
– Есть здесь какой-нибудь фудкорт или типа того?
Попутно он выковыривал языком из зубов остатки начинки.
Пока Арсеника вникала в суть вопроса, разобрался сам – поводил пальцем по светящемуся табло и радостно цыкнул:
– Третий этаж. Гоу на эскалатор.
– Да вот же… – Она кивнула в нужную сторону. – Лифты рядом.
По его лицу пробежала едва заметная судорога.
– Я не езжу в лифтах.
Вот тут бы ей и сбежать, сославшись на внезапную занятость, но стоило им оказаться на ступенях эскалатора, Дев заговорил о важном.
– Обо мне откуда узнала?
– Э-э… – Вопрос застал врасплох, а придумать ответ заранее она не догадалась. – От Виктора. В смысле, Вика.
– Понял. – Вместо того чтобы стоять спокойно, он то и дело высматривал что-то то вверху, то внизу. – Как у него?
Решила не громоздить вранье.
– Пропал без вести.
– Печально, – без тени грусти в голосе отозвался парень. – Так, куда дальше?
Арсеника наугад махнула рукой и вдруг поняла, что именно ее напрягает.
С какой стати он вообще раскомандовался? То пошли, то поехали. Логист чертов.
Скрипнула зубами, но решила терпеть, раз уж разговор завязался.
Очередной подъем. Дев стоял чуть выше и барабанил пальцами по поручню. Прямо перед глазами Арсеники маячило его запястье, плотно обхваченное пластиковым браслетом «Swatch». Черный циферблат в красном корпусе пестрел картой звездного неба так, что стрелки сливались. Восемь? Нет, половина девятого.
Из-под приподнятого рукава пиджака виднелось несколько темных волосков. Арсеника отвела взгляд.
Привкус чернил разве что на языке не перекатывался.
В ресторанном дворике на одежду и волосы набросилась очередная волна запахов. Арсеника старалась дышать через раз, зато Дева, похоже, все устраивало. Набрав целый поднос фастфуда, он приземлился за один из столиков. Арсенике достался кофе, купленный просто так, безо всякой просьбы. Наемный убийца решил ее угостить.
Сидя напротив Дева, она рассеянно наблюдала за суетой возле касс. Сделала глоток из своего стакана, обожгла язык, расхотела пить.
Интересно, он вообще способен думать о чем-то, кроме еды?
Неужели один человек может столько слопать?
А главное – почему она-то все еще здесь?
Арсеника подперла подбородок ладонью, прикрыла сжатым кулаком нос и губы. От вони жаренной в масле картошки и горячего майонеза ее слегка мутило.
– Здесь не слишком много свидетелей? – процедила она сквозь пальцы.
– Не-а.
Расправившись наконец с едой, ее визави откинулся на спинку стула и делал теперь то, что раздражало не меньше всего предыдущего – гонял зубочистку из одного уголка рта в другой.
– То, что ты видишь в телике, не имеет нифига общего с реальностью, – заявил он тоном церковного проповедника, не считая того, что через каждое слово простуженно шмыгал носом. – Тебе говорят, что повсюду глаза и уши. Что каждый твой шаг кем-то отслежен и где-то там зафиксирован. Тебя тупо паранойят. Качественно запаранойенный народ – что? Правильно, слишком занят своей паранойей. Запугать одного человека – проще простого. Запугать толпу еще проще, чем одного человека. А знаешь, как все обстоит на самом деле? Все мы нафиг никому не нужны. Но это, блин… – Тут он потянулся за скомканной на подносе бумажной салфеткой и шумно в нее высморкался. За это время Арсеника успела потерять нить беседы, но Дев договорил: – Экзистенциальная тоска.
Она с трудом подавила зевок.
– Мы живем в мире, где всем друг на друга насрать. – Тоже еще, Евангелие от убийцы. Если не врет, конечно, а то, пожалуй, это единственный момент, делающий вышесказанное мало-мальски забавным. – Мне – на тебя. Тебе – на меня. Им, – на этих словах Дев неопределенно мотнул головой, – на всех остальных. Мы можем сидеть здесь и обсуждать сценарий порнофильма. Можем делать под столом разное, главное, сохраняй покерфейс, как сейчас, – нет, стоп, сделай, как было, да ладно, не напрягайся ты, я просто к примеру. Уверяю, никто не заметит, а если заметит, то мысленно окрестит придурками и пойдет себе дальше. Ты можешь сказать мне: «Дев, дружище, не мог бы ты замочить моего приятеля? Достал уже в край». А я отвечу: «Хед-шот с дигла, никаких проблем». И это будет звучать как бред двух ушпиленных подростков, попутавших контру и реал, а на таких насрать даже тем, кто вообще-то считает себя филантропами. А ты, девочка Ника? Кем ты себя считаешь?
Арсеника не сразу нашлась с ответом. Не хватало еще, чтобы и этот смотрел на нее, как на пустое место. Философ комнатный.
– Я… я… – начала она. Огляделась, сбавила громкость. Подалась вперед, почти легла грудью на стол и уставилась в насмешливые карие глаза с бешеным желанием прибить их владельца если не словом, то взглядом. – Не собираюсь перед тобой отчитываться, ясно? Ты даже на убийцу не похож.
– А на кого я, по-твоему, похож? – Изогнутая бровь, снова зубочистка туда-сюда. За весь мир Арсеника ручаться не стала бы, но этому точно на всех наср… Кроме себя и своих высосанных из пальца измышлений.
– На лузера, – ответила она резко.
– Ого!
– Ты самого себя-то защитить сможешь? В реале, не в игре? – Арсеника понимала, что ее несет, но ничего не могла с собой поделать. Остальное вырвалось само. Слишком долго копилось внутри: – Хотя куда тебе до Ландера…
Сидевший напротив парень замер. Перестал шевелиться и, кажется, дышать тоже. Она, конечно, рассчитывала на эффект от своих слов, но чтоб настолько…
– Игнишн здесь? – спросил он недоверчиво. Судя по реакции, «контакт Вика» был неплохо осведомлен.
Арсеника кивнула.
– То есть сейчас ты хочешь, чтобы я устроил охоту на неживого?
– Теперь он живой.
То, что она увидела дальше, заставило пожалеть о знакомстве с Девом гораздо сильнее, чем прежде. Не потому, что она не верила в способность этого мутного парня ее защитить. Не потому, что не знала, как сообщить ему об этом и расстаться без неприятностей.
Он изменился.
По-прежнему глядел на нее, но явно видел перед собой кого-то другого. Это новое выражение проступало на его лице постепенно, словно было результатом искусной актерской игры, когда добродушно-придурковатый вид перестает быть таковым и прямо на глазах приобретает безумные черты. Да, именно так – в его прищуре, в улыбке одними уголками губ и даже в странном коротком прозвище, которым он представился, отчетливо читалось нечто дьявольское .
И это его она только что называла лузером? Самоубийца. Инстинкт самосохранения напрочь отморожен.
– Как же, интересно, ему удалось ожить ? – вкрадчиво поинтересовался Дев. Даже говорил он теперь иначе – едва ли не четче самой Арсеники.
– Вернулся с изнанки города, – прошептала она. – Вместе со мной. Мы оба были вторыми душами. Я заменила близкого ему человека. Он никогда мне этого не простит.
И подпрыгнула на месте, когда Дев внезапно расхохотался. Наваждение исчезло. Он просто ржал, пополам согнулся от смеха и лупил ладонью по столешнице. Теперь, вопреки его стройной теории всеобщего пофигизма, на них смотрели абсолютно все.
– Ладно, все. Двинули.
По-прежнему постанывая от смеха, он нащупал под столом пакет и неверной походкой двинулся к эскалатору. Арсенике ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Ее не отпускала внутренняя дрожь. Прям-таки раздвоение личности! Псих какой-то…
Пока спускались вниз, не разговаривали. Дев привел ее на подземную парковку. Выцарапал из кармана связку ключей. На сигнал брелка откликнулся голубой «Спортейдж» с московскими номерами.
Выходит, не врал про долгую поездку…
Поколебавшись, Арсеника все же заползла на переднее сиденье. Автомобиль рявкнул двигателем. Снизу вверх по ногам приятно потянуло теплым. Спину пригревало. Даже чернильный парфюм уже не казался таким невыносимым.
Дев отвлекся, перебирая кнопки магнитолы. Отыскал нужное. Мягкие басы заплескались в салоне, как вода в огромном аквариуме. Искаженный аранжировкой женский голос монотонно твердил одну и ту же фразу. Странно, что не Земфира… Немного угнетающий мотивчик, но в целом – ничего так, стильно.
Зря она назвала его лузером.
– Знаешь, как его найти? Или я должен сам?
Арсеника назвала адрес их с матерью бывшего дома. Ландер жил там, у соседки.
– Э-э… Дев. – Прозвище скрипело на зубах, но она себя заставила.
– Про деньги не парься, банкет за мой счет, – перебил он. – Считай это рождественской распродажей.
– Нет, я вообще не об этом…
Арсеника замялась и подбирала слова все то время, пока выезжали с территории торгового центра. Опомнилась только, когда машина притормозила возле автобусной остановки. Везти ее до дома никто не собирался. Она договорила, пока нарочно долго возилась с ремнем безопасности:
– Я бы хотела, чтобы до того, как… в общем, чтобы он тоже испугался. И чтобы понял, за что его.
– Следи за новостями. – Последним, что она увидела, были его руки в вязаных митенках. – До связи.
– До связи, – эхом отозвалась Арсеника, когда голубой «Спортейдж» уже сорвался с места, обдав тротуар веером грязных брызг.
Она была уверена, что новой встречи не будет.

Игни

– Тысячу раз просила – не таскайся ты сюда!
Пустые бутылки раскатились с характерным стуком. Внутри черепной коробки гудел тот же долбаный боулинг.
– Чужая квартира, – бубнила старуха, что-то куда-то переливая. Игни приоткрыл глаза. А, цветы… – Вдруг хозяйка? Или ее дочка за вещами?
– Тогда я прямо здесь сверну ей шею. – Голос прозвучал глухо, как из забитого гроба.
– Хорош, нечего сказать. Ты теперь живой, не забывай об этом. Вот и будь добр, веди себя как живой.
Да не придут они. На обеих его присутствие неподалеку действует, словно дихлофос на тараканов. А здесь каждый сантиметр стен еще Нику помнит. Здесь ее книги остались. Несколько платьев в шкафу. Одноглазый плюшевый заяц – тоже ее, наверное. Вот и сам он никак не забудет…
Здесь легче.
– Накурил, надымил… – Ну все, прорвало, обратно теперь не заткнешь. – Домой иди. Иди, говорю. Не дай Бог узнают – всем достанется. И мне – за то, что не уследила.
Встал. Мотает. Спиртное еще не выветрилось.
Игни взял с подоконника банку с остатками воды для полива. Сделал глоток. Вода сразу же запросилась обратно.
– Князев-то как?
– М-м.
В подъезде тащило мертвечиной. Крыса, что ли, сдохла?
Холодная кислятина плескалась возле самого горла.
– Не надо тебе столько пить, – укорял старушечий голос. Игни более-менее ровно дошел до соседской двери. Дальше понял, что прощание с содержимым желудка опять неизбежно. – Совсем ведь непривычный…
Только жалости ему и не хватало.
Рванул в уборную. Ржавые потеки под ободком унитаза он видел чаще всего остального. Каждое утро, а иногда и вечер.
Непривычный . Привыкнет…
Вышел, поплескал в лицо ледяной водой. Не стал вытираться. Дотащился до кухни. Голимая вонь преследовала, словно та дохлая крыса лежала у него в кармане.
– Ешь давай. – Бутерброд и стакан чая. Хоть сразу обратно в сортир. – Нечего рожу кривить. Ешь, а то помрешь! И ради чего тогда твоя Ника пострадала?
Заставил себя проглотить кусок. Вроде бы прижился. Еще бы эта нон-стопом не фонила. Но «эта», как назло, распалялась все сильнее.
– Видела бы она тебя сейчас… – нудела бабка и пестрела у плиты на самой периферии зрения. – Совсем на человека не похож. Люди, знаешь ли, зубы чистят. Моются. Переодеваются. Это – жизнь! А ты как был покойником, так и остался. Мертвым даже краше.
– Ладно, все, хорош… – Сам знал, чего зря-то гонять?
– Ишь, еще и затыкает! – Похоже, авторитетом здесь ему не бывать. – Антон, спрашиваю, как? Освоился?
– Нет. – Чай оказался слишком крепким и приторным. Именно таким, как Игни ненавидел. – Он все еще не может убивать.
– Поговори с ним! У тебя же опыт. Ты справился. Найди слова, объясни, что если он не будет, то вы рано или поздно…
«Сдохнете». Не так уж плохо с учетом того, что оба именно к этому и стремятся.
Дневная душа спивается, ночная просто бездействует. Потому что есть люди, которые на необитаемом острове над трупом почившего товарища будут горевать до собственной кончины, вместо того чтобы отпилить ему руку или ногу, сожрать и продлить таким образом свою незавидную житуху. Гуманисты принципиальные. Вот Игни отпилил бы, а Князев страдает. Шутка в том, что самого при этом гнет, как героинового наркомана в ломке. Игни помнил это по себе, а теперь каждую ночь видел со стороны.
Князев бледнел, страдал, корчился, но не поддавался.
Да еще с ума сходил по своей мертвой красноволосой подружке. Игни видел это тоже, хоть и не жаждал подглядывать.
Сам недалеко ушел.
Отодвинув пустую тарелку, он собрался было по привычке свалить из дома, но Наставник и тут заартачилась. Проворно сдернула с вешалки его куртку и застыла у входной двери последним несгибаемым кордоном.
Ну не бороться же с ней, в самом деле…
– Не пущу, – ехидно заявила бабка, разве что язык не показала. – Топай в душ, переодевайся – все чистое-глаженое в шкафу – и за хлебом. А ты как думал? Само оно, что ли, в холодильник прыгнет?
Послушался, куда деваться. Поплелся в ванную, стянул с себя спортивную куртку и треники, комом швырнул на пол, избегая смотреть в зеркало.
Вода из душа сочилась жалкими струйками. Рыжеватая вонючая дрянь.
Игни подставил спину чуть теплой жидкости. Казалось, что кто-то водит по телу руками.
Сомнительное удовольствие, но мир вокруг стал слегка красочней.
Нужно где-то раздобыть денег. Герой, нечего сказать. Живет даром, еще и жрет на бабкину пенсию.
Он обернул полотенце вокруг бедер и вышел, распространяя вокруг себя запах хозяйственного мыла. Хотя бы не дохлых крыс.
Побриться бы еще. А вообще пофигу.
Обещанное «чистое-глаженое» обнаружилось на верхней полке. Ветхая клетчатая рубаха, бывший владелец которой с огромной долей вероятности давным-давно покоился в земле, и собственные джинсы Игни. Остальные вещи он посеял вместе с князевскими после того, как тот упал с моста. Сначала было пока не до того , потом стало уже .
Из всего, что ему принадлежало, остался только он сам.
– Ну, совсем ведь другое дело, – отчего-то недовольным тоном проговорила Наставник, когда он снова нарисовался на пороге кухни. Порывшись в кармане передника, бабка извлекла оттуда несколько мятых сотенных купюр и сунула их Игни. Именно это было для него самым сложным. Протянуть руку в ответ. – Список на столе. – Она кивнула на тетрадный листок, перечень покупок в несколько строчек крупных стариковских каракуль. – И чтоб никакого мне пива. Я посчитала. Не получится.
– Сигареты закончились.
– Я тебе только вчера пачку купила. Жрешь ты их, что ли?
И уставилась взглядом человека-рентгена. Игни наспех слепил физиономию почестнее. Кажется, это ему еще удавалось. Знала бы она, какой у него в башке перезвон с перебором…
Повелась. Добавила бумажку сверх нормы.
Нужно что-то делать с деньгами, в который раз подумал он отстраненно и скорее для очистки совести. Мотоцикл, что ли, загнать?
– Снова напьешься – можешь вообще не возвращаться! – Это уже на выходе.
Не больно-то и хотелось.
Шел, мерз, загребал ботинками снежную кашу. Видел все то, что когда-то видела Ника. Этим же путем она ходила каждый день. Нравилось ли ей здесь? Вряд ли. Нечему нравиться. Серые пятиэтажки, тротуар в выбоинах. Гаражные «ракушки» с горами мусора между ними. Ржавый остов автохлама, вросший в обочину. Здесь время остановилось.
Ближайший продуктовый – через двор, в полуподвале. Ника, наверное, о нем и не знала. Вонючая круглосуточная «капельница» со своими постоянными клиентами. Правда, он и сам сейчас не многим от них отличался.
Взял хлеб и два пакета молока, сухари еще какие-то. Вместо указанной в списке «колбасы докторской» попросил две банки пива и пачку сигарет. Плевать, наврет, что была несвежая.
Не вытерпел. Прямо здесь же поддел пальцем алюминиевое кольцо, выдернул рывком, как чеку из гранаты. Первый глоток – через отвращение. Знал, что надо. Это было то немногое, что он накрепко усвоил из науки быть живым.
– Эй, алкашня малолетняя! – Жадно припав губами к банке, Игни не сразу понял, что причиной негодования продавщицы был именно он. – Проваливай давай. Ни стыда, ни совести…
– Клиент всегда прав, – буркнул Игни, пинком распахивая дверь. Вслед понеслось возмущенное кудахтанье, но он уже не вникал.
Вышел на свежий воздух, сел на низкую ограду прямо возле магазина и залпом допил оставшееся. Закурил, уставился в небо.
Насчет малолетнего – это она загнула.
Вчера ему исполнилось девятнадцать.
Вот почему накануне вечером он тайком взял у бабки ключи от соседской квартиры. Сделал вид, что уходит, оделся, спустился вниз, перегнал мотоцикл в соседний двор, а сам потихоньку вернулся и отпер крашеную в коричневый дверь.
Здесь все еще витал тот самый запах, как когда он пришел впервые. В каждом доме они свои.
Свет включать не стал. В Никиной спальне на ощупь добрался до дивана. Сел, извлек из внутреннего кармана куртки бутылку крепкого спиртного.
День рождения… Формально – не его. В этот самый день Антон Ландер стал второй душой Антона Князева. А девятнадцать лет спустя они поменялись местами. Живой – с неживым, хотя кто есть кто – до сих пор не разобрать. А впрочем, фигня-вопрос.
Оба они мертвые.
И Шанна – мертвая. И Ника. Все.
Ее комната, вон, тоже тоскует. Пылища везде. Ящики выдвинуты, книги валяются. Альбом с фотографиями. Не стал смотреть. Растеребит только.
…Ник, а знаешь, я ведь так и не смог к ней привыкнуть. К жизни. Как был неживым, так и остался. Ник, я и жить-то не умею. Некогда было учиться. Я у тебя хотел, вместе с тобой, а ты… Умерла.
Уже девятнадцать.
Я как будто сразу взрослым родился. Не было, не было – и вот. И что-то надо делать, там, я не знаю… Жить… а я утром открываю глаза и с ужасом понимаю, что наступил еще один день. Придумываю себе дела. Ну, встал, а дальше? Люди ведь что-то делают. Я этого не знаю. Не помню. Бабка шпыняет – рожу умой, жри давай… а я просто забываю, и некому подсказать.
Весь мой смысл – следить за этой тварью .
Ник, ты не бойся, она тут за тебя не будет. Я потом решу… я все сделаю, точно.
Пропишу ее на изнанку, обещал ведь. А потом и сам туда же. Прям сразу. Ты только дождись меня, ладно? Я скоро…
За горло как будто держит кто-то. Вот здесь, сверху. И не рукой, а лапой. Дрянь эта жгучая не помогает. Глотаю, дерет изнутри, и только хуже.
Темно, глаза щиплет. Скоро вырублюсь, одна тут останешься.
Ник, ты это… Не смотри на меня так. Я нормально. Даже встать могу, вот, видишь? А, нет. Не могу.
Как хорошо, что ты меня таким не знаешь… 

Голоса он услышал с порога. Прежде чем узнал второй, гостьи, успел порадоваться тому, что Наставник слишком занята и не заметит его колбасных махинаций. Позже вообще забудет или решит, что колбаса была, но сожрали.
Потом понял, с кем беседует бабка. Догадался и сам себе не поверил. Вломился в кухню, как был, в обуви и верхней одежде.
На него смотрели обе. Наставник. И Шанна.
Шанна глядела так, словно сомневалась в его подлинности. Равно как и он – в ее. Встала, подошла ближе. Искра узнавания во взгляде. Улыбнулась неуверенно и все-таки обняла.
Кусочек прежней жизни. Точнее, смерти.
Одной рукой он гладил ее по спине, а во второй по-прежнему сжимал пакет из супермаркета.
– Ты как здесь? – Самый дурацкий вопрос из всех возможных.
– Через Полупуть. – Огненно-красная макушка шевельнулась, короткие волоски защекотали подбородок. – Следовала за Любовью Петровной, а то мало ли, где ты…
– Правильно.
Наконец-то расцепились. Шанна вернулась на место, обхватила ладонями чашку и держалась за нее так, будто посудина могла от чего-то ее уберечь.
– Вот, выбралась, как только получилось.
Игни жадно всматривался в по-мальчишечьи заносчивое лицо. Знакомое оттуда, из того мира, где еще была Ника. И сам он был на своем месте.
– Я уже начала рассказывать, пока мы тебя ждали, – Шанна переглянулась с Наставником. Та мелко затрясла головой, закивала, расправляя складки на неизменном фартуке. – Короче, ты же в курсе, кто  я теперь?
Догадывался. К этому все и шло. С тех самых пор как красноволосая ушла на изнанку города вместе со своей инфернальной бабулей.
Коровья Смерть. Вступила, выходит дело, в наследство.
– Моей бабушки больше нет, – своими словами Шанна подтвердила то, о чем подумал Игни. – Но она не просто так была, и не стало . Она… Принесла Себя в Жертву.
Именно так. Четыре пафосных заглавных буквы. Игни мысленно хмыкнул. Слово жертва  никак не вязалось с той жуткой старушенцией. Разве что кого-то другого приговорить. Смерть – умерла. Тавтология получается.
– Принесла себя в жертву Мосту.
И замолчала, словно ждала вопросов. Притихшая Наставник при этом удивленной не выглядела.
От слова «мост» до сих пор в левой стороне груди поджимало.
– Э-э… Будущих Мертвецов?
– Ну, не Канавинскому же! – вспылила Шанна. Имела право – собеседник очевидно тупил. – Да, тому самому, по которому вы с Ни… То есть, ты вернулся на лицевую сторону. Понимаешь, для того чтобы по нему пройти – кому-то, кроме меня и бабушки, – нужно, чтобы кто-то третий очень сильно этого пожелал. Настолько, что согласился бы отдать за это свою жизнь. В тот момент, когда она открыла вам Мост, он забрал ее. Забрал в обмен на вас, понимаешь?
– Угу. И нафига ей это понадобилось?
– Ну, уж точно не ради вашей с Никой светлой и чистой любви. Она передала мне свой дар и мечтала уйти. Думаешь, вечная жизнь – это так легко и приятно?
Интересно, конечно, но совершенно непонятно, к чему она клонит. Как там положено в таких случаях? «Светлая память»? «Покойся с миром»? И ради этого она сюда прискакала?
– Не догоняешь, – проницательно констатировала Шанна. Игни слегка пожал плечами в знак согласия. – Успела отвыкнуть от твоей заторможенности, – не удержалась и съязвила она. – Слушай и вникай. Я могу это повторить. Повторить, говорю! Страдающие от приступов внезапной глухоты читают по губам: я могу снова протащить сюда Нику. 
Наставник жутко ругалась, когда он курил в квартире, но сейчас явно был исключительный случай.
Пальцы мелко подрагивали. Игни усилием воли затолкал эмоции в глубь себя и вытащил на поверхность последние слова Шанны. Не просто же так она болтала.
– И тогда умрешь ты. – Наконец-то, хоть что-то путное из себя выжал.
– Да. Но мне, сам понимаешь, не хотелось бы.
– А жертва любая сгодится? А то есть тут у меня одна на примете, – хмуро сообщил Игни, стряхивая пепел прямо себе под ноги.
– Если бы! Только добровольная. – Шанна развернула карамельку, кинула за щеку. Выдержала паузу, интриганка мелкая. – И она у нас будет.
Типа, все сказала, дальше сам докручивай.
Напрасно надеялась. Не докручивательное у него сегодня настроение.
Замершая возле окна Наставник шевельнулась, оставила наконец в покое подол своего передника и проскрипела:
– Я сама предложила.
Наверное, он должен был как-то отреагировать. Ахнуть, там, охнуть. Запротестовать, переубедить. Или как-нибудь еще выразить свое сожаление, негодование, испуг.
Но выражать было нечего.
Бревно бесчувственное.
Они обе это поняли и в дальнейшем обращались только друг к другу, словно Игни только что встал и вышел.
– Я хочу, чтобы ты была рядом, когда я это сделаю, – говорила Наставник. Тихо, виновато. Можно подумать, о большом одолжении просила. – Одной страшно, боюсь в последний момент передумать.
– Само собой, – заверила Шанна. Нарочно, что ли, таким деловитым тоном разговаривала? Словно прикидывала покупку нового дивана. – Только нужно поторопиться. Это очень хорошая жертва – живая кровь. Мы легко пройдем. Легче, чем вот он, – и стрельнула глазами в Игни. – А ему… – Еще один взгляд. Вообще-то, могла бы обращаться напрямую, раз его это тоже касается. – Нужно будет решить одну проблему.
– Какую именно? – не выдержал Игни.
– Та девушка. – Упрямая Шанна так к нему и не повернулась. – Как она себя называет? Арсеника?
При звуке этого имени кулаки сжались сами собой.
– На лицевой стороне города ее быть не должно.
Кажется, Игни наконец-то начинал врубаться.
Если Ника вернется с изнанки и застанет здесь свою ожившую вторую душу, лицо города воспримет это как нарушение Порядка. Человек не может существовать в двойном экземпляре, если так не было задумано природой.
Проще говоря, две Ники – это уже перебор.
А значит, Хаос.
– Хаос, – повторил он вслух. – Напомни, что там Ариман загонял по этому поводу?
Очередное имя из прошлого. Одно за другим они возвращались в его жизнь. Как знать, может, в таком случае, сам он тоже рано или поздно вернется?
– Эх, ты, конвоир Ландер, – необидно укорила Шанна. Услышать подзабытое обращение оказалось неожиданно приятно. – Такие вещи нужно знать накрепко, как «Отче наш». Живые начнут видеть мертвых…
– И сами захотят стать мертвыми, – закончил он, чтобы хоть как-то реабилитироваться.
Впрочем, прямого отношения к делу это не имело.
Видимо, Шанна тоже так считала.
– Твоя задача в том, чтобы… э-э… уладить вопрос до того, как Ника окажется в городе. И тут тебе не обойтись без…
– Топора, – с потолка предположил Игни и наткнулся на ее удивленный взгляд.
– Мысли, что ли, читаешь?
Вслед за этим Шанна выложила на стол маленький плоский ключ.
– Я не знала, куда спрятать, чтобы никто случайно не нашел. А потом вспомнила про особняк, в котором мы с Тохой ночевали. Там есть старый письменный стол с тремя ящиками. То, что тебе нужно, – в нижнем. Из арсенала Предела Порядка, – добавила она с нажимом.
Да понял он. Главное, чтобы не лук со стрелами или еще какая-нибудь лабуда. В Пределе такое любят.
– Чего так сложно-то? Прямо сюда бы и тащила.
– Не надо сюда, – жалобно выдохнула Наставник. – Пожалуйста, не надо.
Шанна понизила голос.
– Я сначала тебе отдать собиралась, но Любовь Петровна запретила приносить в свой дом оружие. У нее сын в восемь лет случайно из отцовского ружья застрелился. – И добавила уже с обычной громкостью: – Но ты же справишься?
Игни кивнул. Вечером эта тварь  попрется в клуб. Расписание ее жизни он изучил до мелочей. Осечки быть не должно.
– Только времени у нас – фиг да маленько, – призналась Шанна и посмотрела прямо на Наставника, от которой многое теперь зависело. Сам он на месте бабки уже задергался бы и пошел на попятную, но та хранила стоическое молчание.
– Сколько? – спросил за нее Игни.
– Сутки. Боюсь, Нике недолго оставаться на изнанке. Потом она уйдет… Дальше.
Вверх по течению реки , додумал Игни. Или вниз, черт его упомнит. Короче, дорога в один конец, точка полного невозврата, когда за спиной у тебя крылья, а на руках – аусвайс в вечность.
– Сейчас мне придется вернуться на изнанку, – резко засобиралась Шанна. – Буду вечером. Скажем, в девять. Успеешь?
– Не-а. Без вариантов, – хмуро ответил он, параллельно прогоняя в уме распорядок дня окончательно приговоренной твари . – Только завтра. Рано утром. После дискотеки выцеплю.
– Плохо. Надо быстрее. Что, совсем никак?
– Я, блин, вообще-то, не за картошкой собираюсь! – взорвался Игни, но тут же взял себя в руки и договорил почти спокойно: – Я подумаю. Ночью Князев…
Только сейчас он заметил, что они с Шанной остались наедине. Наставник удалилась в спальню. Судя по доносившимся оттуда всхлипам, рыдала.
Новоявленная Коровья Смерть тоже кривила губы и некрасиво морщилась – единственная эмоция, которая действительно ее портила.
– Игни?
– Оу? – откликнулся он несерьезно, чтобы немного разрядить обстановку. Попытка не засчиталась.
– Как он там?
– Подыхает, – не счел нужным смягчать. – Ждет тебя. Ты бы, может, навестила…
– Будет только хуже.
Отвернулась. Что-то там с лица тайком смахнула. И растворилась в Полупути.
Вот и поговорили.

Он собирался отправиться в старый особняк сразу же, не дожидаясь вечера. Пешком, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. А мотоцикл в феврале – это оно самое.
Почти собрался. Дома царила особенная тишина, не имеющая ничего общего с отсутствием звуков. Скорее, с отсутствием надежды.
Здесь смертью уже попахивало. И хотя Игни не задавал этот вопрос, нет-нет, да и проскакивало в мыслях: каким способом она это сделает? Веревка? Лезвие? Таблетки какие-нибудь? Таблеток – целый шкаф. Меню из трех блюд: завтрак, обед и ужин.
Сам бы он, наверное, вздернулся – быстро, надежно. А от этих «медикаментов» только блевотина и пролонгация процесса.
Пролонгация. Процесса. Прид-дурок…
На то, чтобы свалить, минуты не хватило. Наставник тормознула на пороге.
Сбросил ботинки. Вернулся. А как же, ведь последние желания приговоренных – его конек. Лайф, чтоб его, долбаный стайл, сам назначал наказание и сам же психотерапил перед тем, как навести концы. Убийца, с которым напоследок можно выпить, переспать и потрепаться о смысле жизни. Не палач, а мечта.
Практически безотказный. Говорить «нет» так и не научился.
Вообще-то, по-хорошему, сам должен был остаться. И если не благодарностями сыпать, то хотя бы видимость создавать. Человек, как-никак, жизнь свою отдает. Жертвует . Сложно, что ли, проститься по-человечески?
Однако желание слиться куда-нибудь, неважно, куда, лишь бы подальше отсюда, загородило собой даже эти жалкие попытки Игни воззвать к собственной совести.
Он снова закурил в кухне. И снова это осталось без внимания.
– Что, так и не скажешь?
Ее неоформленный, наскоро слепленный вопрос был тем не менее понят.
– С-спасибо, – процедил Игни в промежутке между затяжками.
Наставник глядела прямо перед собой, склонив к плечу маленькую голову в бирюзовом платке.
– Сильно же я в этой жизни нагрешила, раз в последние собеседники мне достался ты…
Игни не перечил. Слушал и помалкивал, чем только подтверждал вышесказанное.
– Все документы у соседей. Розовая папка – в комнате Ники, после всего найдете. Эту квартиру я переписала на нее.
Полусгнившая однушка в аварийном бараке. Черные пятна плесени на потолке, шелуха обоев, ржавые нарывы повсюду, куда ни глянь. Однако Игни хорошо знал цену даже такой ветхой крыше над головой.
– Спасибо, – повторил он. Забавно, но подаренная жилплощадь впечатлила его гораздо сильнее, чем подаренная жизнь.
– Это еще не все.
Ха-ха. Сейчас скажет, что на ее счету в швейцарском банке лежат миллионы, и она тоже завещала их Нике.
– Там есть листок с адресом. Дом-интернат для умственно отсталых детей при женской обители милосердия.
А вот это уже называется наследством с обременением…
– Девочку зовут Миленочка Корш. Скажете, что от меня, вас познакомят. Не бросайте ее. У нее – вторая душа. Научи ее выживать… Они обе сейчас потерянные… Не понимают, не умеют… Сложно. И ты знаешь, почему.
По многим причинам.
Игни вытянул из пачки очередную сигарету. С тоской подумал о непочатой банке пива, которая так и осталась во внутреннем кармане куртки.
Если серьезно не впариваться в терминологию, то манифестация второй души происходит в четырнадцать. До этого она почти не проявляет себя. Ну, как не проявляет… Можно встать во сне, походить по комнате. Даже выйти куда-нибудь. По крыше полазать, кошек распугать. По карнизу босиком туда-сюда. Но все это будешь делать ты. А вот после – уже она. Автономно-телесная. Пугающе похожая на тебя внешне. За это время она должна была приобрести знания – твои знания, и навыки – тоже твои – необходимые для самостоятельной жизни. Пусть даже только по ночам. Как минимум – добывать себе еду, критически мыслить и не отсвечивать в социуме, который крайне нетолерантен к шляющимся по ночам подросткам.
С учетом того, что к своим четырнадцати годам Милена Корш, скорее всего, не слишком-то продвинулась в вышеозначенном, ее «ночная» должна была из ряда вон плохо справляться с обязанностями. На грани фола.
Подфартило, короче, с наследством…
– Пообещай, что приедешь к ней вместе с Никой, – продолжала громоздить проблемы старуха. – Даже если сразу не получится. Все равно приезжайте. Она хорошая девочка. Кроме вас ей никто не поможет…
Ну, конечно, а они-то с Никой – психиатры дипломированные…
Он снова начинал думать о ней, как о живой. Это хорошо.
Ника еще не вернулась с изнанки, а уже приобрела хомут, заботливо подготовленный и упакованный бабкиной рукой. Это плохо.
Игни в любом случае будет рядом. Это факт.
– Не уходи, – жалобно попросила Наставник, когда он в очередной раз предпринял попытку выбраться с прокуренной им же кухни, чтобы глотнуть кислорода на улице.
– Оружие бы забрать…
– Потом. Когда Шанна вернется. У тебя будет время. Останься.
Безотказность. Нужно что-то с этим делать…
Игни вернулся из прихожей с вожделенной тарой в руках. Нагрелось, теплое. Ждать, пока охладится, тоже не хотелось. Не успел он заземлиться на табуретку, Наставник брякнула перед носом бутылку с мутной жидкостью и два стакана.
Тоже верно. Обоим не повредит.
Сперва молчали и пили, не чокаясь, как на поминках. Вместо того чтобы снять с груди ощущение бетонной плиты, спиртное подействовало в обратную сторону. Еще немного, и расплющило бы нафиг.
Но сегодня нельзя. Сегодня Ника возвращается. Нельзя.
Наставник следила тоже, и в нужный момент бутыль вновь скрылась в недрах кухонного буфета.
– Расскажи мне, как там? На изнанке города?
– Нормально, – Игни задумался, тщетно пытаясь подобрать достаточно образные метафоры безысходности, пустоты и окончательности  всего того, что влекла за собою смерть. Не получилось. Плюнул. И повторил: – Нормально.
– И то ладно.
За оставшееся время она не проронила ни слова. Сортировала книги и ветхие тетради, рассыпающие по полу пожелтевшие листки с рецептами, газетные вырезки и неразборчивые заметки. Достала аптечку. Дальнозорко щурилась и отводила руку, чтобы разобрать названия и даты на давным-давно просроченных лекарствах. Иногда прибегала к помощи Игни, но чаще справлялась сама и складывала уже отобранное в одну стеклянно-бумажную суицидальную пирамиду.
Насчет способа он не ошибся.
Шанна прибыла точно в обещанный срок. Под оранжевым абажуром с облезлой бахромой уже горела желтушная лампа. Дешевый пластиковый будильник в виде петушка отсчитывал последние десятки минут бабкиной жизни. Под потолком клубился табачный дым, а Игни дремал в углу, привалившись спиной к стене.
Шанна вышла из Полупути прямо между окном и плитой – точность и профессионализм – и положила ладонь на его плечо.
Игни открыл глаза, но так до конца и не проснулся.
– Уходи.
От курева пересохло во рту и в горле саднило, но он не посмел задержаться, чтобы глотнуть воды. Послушно встал, по пути в прихожую растер ладонями плечи. Пахло отчего-то сырниками, хотя вряд ли Наставник решила сварганить пару десятков за полчаса до своего самоубийства.
И сразу же захотелось жрать.
Еще и мотало сильней, чем он рассчитывал. Погорячился, похоже, с количеством выпитого.
Доедет…
Он повесил на локоть шлем, но прежде чем спуститься к стоянке, на пару минут заскочил в соседнюю квартиру. Розовая папка Наставника, как и было обещано, ждала на столе. Он взял ее, не глядя, свернул в трубочку и уже на улице кинул в один из мотокофров. Побродил вокруг, рассеянно осматривая байк. С первых заморозков собирался ошиповать покрышки, но руки так и не дошли. Да и денег… Только давление в шинах сбросил – все, на что ума хватило.
Снега, правда, нет почти. Так, мешанина грязи пополам с реагентом.
Доедет.
Прежде чем покинуть двор, Игни заставил себя взглянуть на окна квартиры Наставника.
Света не было. Сидят, наверное, в темноте, о вечном беседуют. До тех пор пока она еще может говорить.
Он попетлял дворами, то набирая скорость, то притормаживая. Проверял сцепление с дорогой, заодно проветривал голову. Один черт, в сон срубает. Ладно, недалеко.
Совсем скоро он ее увидит. Нику. Рядом будет. Теперь уже точно.
О том, что должно произойти перед этим, Игни старался пока что не думать. Сам же хотел ту, вторую, обнулить. Ну и чего теперь-то самокопаться?
Сначала в клуб. Убедиться, что эта тварь  добралась до места назначения. Потом в особняк. Забрать пистолет или что там подогнала с изнанки Шаннка, вздремнуть пару-тройку часов, переждать явление Князева. Найти подходящее место – было на примете одно такое. Между остановкой и подъездом твари . На такси она не поедет, дождется первой маршрутки. От остановки поднимется по длинной лестнице и пойдет дальше, мимо оврага, за которым – котлован с вколоченными сваями. Никакой строительной техники, разумеется. Она свернет. Он тоже. Даже если она заорет, никто не услышит. Затащить на заброшенную стройку, пристрелить, столкнуть в щель под плитами – вопрос десяти минут. Внизу вода. Незамерзающая жижа гнойного цвета. Когда еще найдут – и что к тому времени от нее останется?
Игни мысленно проговаривал каждый шаг, это помогало удерживать глаза открытыми. На светофоры уже не отвлекался. Пару раз ему сигналили. Плевать.
«Нужно было облегчить моц», – фоном подумал он, чувствуя, как тяжело дается торможение его неподготовленному транспорту. Даже пустые кофры – лишний вес, и зеркалами можно было бы пожертвовать. А так быстрее раздолбает, чем продаст…
Котлован, напомнил себе Игни. Котлован. Он почти видел эту яму с угрожающе накренившимся на краю вагончиком-бытовкой, брошенными на дне лопатами и чаном с застывшим бетоном. Идеальный последний приют для таких, как эта тварь .
Идеальная могила.
Он снова проскочил на красный. Дорога была пуста. На очередном перекрестке, когда до цели оставалась всего пара поворотов, Игни заметил ржавую пассажирскую дверь некогда серой «Волги».
Там, где ее не должно было быть.
Он понял, что не успеет разминуться.
И он не успел.

Арсеника

Когда на кухне задребезжал мобильный матери, Арсеника с трудом разлепила веки и глянула на часы. Половина пятого. До чего душно… Одеяло слишком жаркое, подушка – неудобная. Ни утро, ни ночь. Нужно уснуть обратно…
Телефон не унимался. Наконец мать услышала тоже. Прошаркала тапочками по коридору и ответила. Говорила долго. Бормотала, бормотала – ни слова не разобрать. И кому в такую рань-то понадобилось?
Дверь приоткрылась. Арсеника подняла голову, отвела с лица налипшие волосы.
– Мам, что там?
– Беда.
Мать прошла в комнату и тяжело опустилась в кресло. Она по-прежнему сжимала в руках телефон. Даже в сумерках было видно, что цвет ее лица слился с воротом белой пижамы. За десяток минут она словно потеряла несколько лет жизни.
– Наша старая квартира сгорела.
Тут уже и Арсеника не выдержала. Рывком села в кровати, спустила босые ноги на пол.
– Как? Когда?
– Ночью. Точно пока не знаю, говорят, газовый баллон взорвался. Вся мебель, что оставалась… Да и Бог бы с ней, с мебелью. Вер, бабушка Люба… Умерла.
Арсеника охнула. Спрятала лицо в ладонях, чтобы скрыть сухие глаза.
Соседка. Та самая, у которой после возвращения с изнанки города прижился Ландер.
Но где же тогда он сам?
– Больше никого не нашли? – поинтересовалась она осторожно.
– Нет, – отрезала мать. Поняла, точно ведь поняла, кого именно касался вопрос. В последнее время она даже по фамилии его не называла. Арсенику это вполне устраивало.
На самом деле, ей тоже было страшно, но не от того, что в старом доме погиб случайный человек. Даже не оттого, что чертов Ландер, похоже, избежал своей участи.
Дев все-таки это сделал. По-настоящему. Вот так, значит. Пожар.
Или совпадение? Старый дом, взрыв газа – всякое может быть.
– Ладно, дочь. Будем держаться.
Посидев еще немного, мать погладила ее по плечу, чего не делала уже давно. Подняла соскользнувшее на пол одеяло, снова застыла, словно забыв, что собиралась уходить. Потом вдруг вспомнила и направилась к двери.
– Ты постарайся еще поспать. А я туда поеду. Бедная бабушка Люба, бросили мы ее совсем одну… – Это уже из коридора, под аккомпанемент все тех же шаркающих шагов.
Арсеника вернулась в постель. Подтянула колени к груди, свернулась клубком под одеялом и закрыла глаза.
Интересно, куда подевался Ландер? Тем более ночью, когда по всем статьям ему положено было смирно лежать в своем саркофаге и видеть сладкие сны про вторую душу.
И знает ли Дев о том, что обломался?
Стоило ей только задремать, как в голове начиналась рваная маета и мелькание бессвязных картинок – ни сюжета, ни смысла, ни логики, одна только муторность и пульсация крови в висках. Арсеника ерзала, ворочалась, просыпалась, пыталась заснуть глубже, но мельтешащая дрянь возвращалась и снова прокручивалась с того момента, на котором была прервана ее телодвижениями.
Лицо, которое хотелось забыть. Слишком длинный нос, слишком крупный рот, слишком густые брови. Родинка на переносице, чуть сбоку – только сейчас вспомнилось. Рваная челка, падающая на глаза. Он пропитал ее мысли подобно тому, как кровь пропитывает чистый бинт. Она сама вписала его в свою историю и расплачивалась теперь хороводами тяжелых, обрывочных сновидений, где были его красные кеды, пластиковые часы с пестрым циферблатом, клоунские ужимки и этот неровный осколок имени – Дев – который отчего-то хотелось расшифровать, объяснить себе, сделать понятным.
Пожар вспоминался тоже, но не картинкой, а ощущением, и в глубине, отдельно от всего остального.
Промучавшись около часа – Арсеника слышала и то, как мать готовит себе завтрак перед тем, как уйти, и тиканье часов из-за стены, и далекий вой сигнализации, и хлопок входной двери – она выбралась из постели совершенно опустошенной. Достала из шкафа бесформенную вязаную кофту и завернулась в нее, но тепла все равно не почувствовала. Затем налила себе кофе, положила смартфон на стол рядом с чашкой и посматривала в его сторону всякий раз, как делала глоток.
Тишина.
Арсеника встала, открыла и закрыла холодильник. Опять покосилась на телефон.
Где же Ландер?
Кофе подошел к концу одновременно с терпением. Пальцы сами заскользили по экрану.
Еще не дождавшись ответа, Арсеника точно знала, каким он будет. Не слова, а настроение, голос, тон. И когда она успела так его изучить?
Не Ландера. Дева.
На этот раз «контакт Вика» медлил. Точно, времени-то сейчас…
– Да, – ответил он хрипло и глухо, как в подушку.
– Надо поговорить, – сама она шептала от волнения.
– Говори.
– Не по телефону же.
Буркнул что-то неразборчивое. Арсеника переспросила. Повторил громче. Оказывается, назвал адрес.
Ну вот, снова колотит. Неужели так теперь будет перед каждой встречей? Или привыкнет?
Незачем к нему привыкать.

Дев появился на пороге босиком, в одних только спортивных штанах и с зубной щеткой за щекой. Кивком пригласил войти, а сам скрылся в ванной. Арсеника проглотила ком в горле и начала разматывать шарф.
Свои замшевые сапожки она аккуратно поставила рядом с его кедами, нос к носу.
Насколько удалось разглядеть из прихожей, всего одна жилая комната. Обиталище из серии «сдам на сутки, часы».
Под бодрый плеск воды Арсеника прошла в кухню. Минимум обстановки – стол, два стула, плита и несколько шкафов. Грязные тарелки в раковине. Пепельница, пачка сигарет. Пока осматривалась – пришел. Все такой же по-утреннему несобранный с влажными, гладко зачесанными назад волосами.
– Кофе будешь?
Она кивнула. Дев не увидел, но принял молчание за согласие. Закурил и с сигаретой в зубах принялся колдовать у плиты. Чтобы гостья не скучала, без звука включил телевизор.
Шли местные новости. На экране мелькнули знакомые дебри. Чтобы узнать двор, Арсенике хватило и полуминутного видео. Чужая память на сей раз сработала куда охотнее. Вот, значит, в какой дыре она жила раньше… Дом-суицид. И хорошо, что на изнанке города стало одним адресом больше.
– Дев, послушай… – Чем чаще она повторяла его прозвище – не мысленно, а вслух, – тем легче оно ей давалось. – Это ведь ты сделал?
Он мельком глянул на экран и снова отвернулся.
– Ну.
– Только Ландера там не было. И женщина какая-то погибла.
Перед Арсеникой появилась потрескавшаяся от времени хозяйская кружка, но увиденное на экране отбило всякое желание что-то в себя заливать. В желудок словно камней набили.
– Знаю. – Дев уселся напротив. Закинул ногу на ногу, раздавил в пепельнице окурок. Арсеника сама не заметила, когда ее перестала раздражать его манера тянуть гласные. – Ты ведь хотела, чтобы он чего-то там осознал перед смертью.
– Ну, в общем…
– А та бабка… Она уже мертвая была. Я проверил. Я ее не убивал. Серьезно.
– То есть… Ты вошел, увидел труп, потрогал его и все равно открыл газ?
– Типа того.
Арсеника молчала и пыталась поверить.
– Давай, посуду вымой, – неожиданно скомандовал он. – И приходи. Ты ведь за этим сюда приехала, а не про Игни трепаться, – пояснил он в ответ на ее ошарашенный взгляд.
Пока Арсеника мучительно придумывала достаточно хлесткую реплику, выслушивать ее стало некому. Из соседней комнаты понеслись выкрики и механические вопли гибнущих противников. Дев врубил видеоприставку.
Она потихоньку вытянула из пачки сигарету. Прикурила, набрала в рот дым и сразу же выдохнула. Вот же мерзость, как можно так над собой издеваться?
Тщедушный мальчик-Земфира не походил на парня ее мечты даже в первом приближении.
Пополоскав под краном свою чашку, остальное она так и оставила нетронутым. Бесшумно ступая, вышла в прихожую, потихоньку обулась и надела куртку.
Входная дверь оказалась заперта. Ключей нигде не было.
Пришлось заглянуть в комнату.
Здесь царил все тот же минимализм, подозрительно схожий с нищетой. Одну стену занимал огромный плазменный экран. Вместо кровати на голом паркетном полу лежал надувной матрас. И ничего, напоминающего мебель.
На подоконнике в специальной подставке дымились, распространяя сладковатую вонь, несколько сандаловых палочек.
– Падай. – Дев похлопал ладонью по полу рядом с собой и протянул ей вторую игровую консоль.
– Я ухожу. Открой, пожалуйста, дверь.
Ухмыльнулся. Кивнул на телевизор.
– Обыграешь меня – выпущу.
Арсеника решила, что он шутит. У нее по-любому не было шансов. Она неуверенно опустилась на колени и уставилась на разноцветные кнопки.
– Ты справа, – объяснял он, накрыв ее пальцы своими. Его дыхание пахло зубной пастой. – Шаг. Вот так – назад. В сторону. Да не дергайся ты, на экран смотри. Прыжок. Удар. Все просто!
Ее персонажем была блондинка в жилете и кожаных брюках. Дев – закованный в броню полуробот.
– Знаешь, чем мне нравится Сайракс?
Арсеника лихорадочно давила на все кнопки подряд и была слишком этим поглощена, чтобы вникать в смысл его слов.
– Его мировоззрение – невольное зло. Он был так предан клану, что согласился стать киборгом, но при этом утратил человечность. Потерял душу и свободу воли. Идеальная машина для убийства, забывшая о том, кем была раньше.
Игровую проекцию Арсеники накрыла светящаяся сеть. Удар противника вышиб из нее фонтан крови. Комбо и подсечка. Он не давал ей пошевелиться.
– Ты только зацени формулировку, – продолжал мурлыкать Дев. – Невольное зло . Я тоже невольное зло… я тоже забыл, каким был раньше. – Нараставшая в его голосе злоба прорвалась внезапным выкриком: – Меня заставили забыть! Как думаешь, кто? Твой чертов говнюк. Игни! – Он стиснул зубы так, что скулы побелели, в глазах плескалась ярость. Нет, не ярость. Дикость.
Арсеника застыла, напуганная такой внезапной переменой, и даже шорохом боялась напомнить о себе.
– Пять с половиной часов, – заговорил он обманчиво-спокойным тоном, готовый вот-вот снова сорваться на крик. – Объем среднего гроба – восемьсот восемьдесят пять литров. Пятую часть полезного объема составляет кислород – это сто шестьдесят четыре литра. Взрослый тратит пол-литра кислорода в минуту. И задохнется спустя пять с половиной часов. Я был ребенком. Я пролежал там восемь.
Арсеника бесшумно опустила на пол игровую консоль и сменила позу. Ноги затекли. В горле першило от сандалового дыма.
Дев смотрел прямо перед собой. В никуда.
– Я так ждал его. Ждал Игни. Но он так и не пришел …
– Ты поэтому лифтов боишься?
Он вздрогнул. Уставился на нее остекленевшим взглядом так, словно рассчитывал услышать какие-то слова, но она не знала, что тут можно сказать, поэтому пробормотала:
– Мне надо идти. – И по привычке поискала взглядом часы.
– Ты никуда  не пойдешь.
Хлесткая, с оттяжкой пощечина застала ее врасплох.
Слезы брызнули сами. Голова взорвалась болью, рот наполнился слюной с соленым привкусом.
Дев отшатнулся так, словно это она ему врезала. Привалился плечом к стене, отвернулся, задышал тяжело и часто.
Арсеника прижала ладонь к пылающей скуле. Прямо под кожей, там, куда пришелся удар, горячо пульсировала кровь.
Никто никогда не поднимал на нее руку.
– Прости.
– Псих ненормальный, – невнятно проговорила она и осторожно потрогала кончиком языка передний зуб. – Больной ублюдок, чертов лузер!
– Да.
– Тебе нужна помощь психиатра. – В голосе плескалась плохо сдерживаемая истерика.
– Да, да.
Нельзя показывать страх, мысленно твердила она. Нельзя вести себя как жертва. Нельзя.
Пусть только попробует повторить!
– Выпусти. Меня. Отсюда.
Слова звучали в такт биению боли под прижатыми к скуле пальцами.
Дев вынул из кармана ключи, протянул связку на раскрытой ладони. Не подойдешь – не достанешь.
Арсеника сделала шажок вперед. Затем еще один. Молниеносно выхватила ключи. Дев оказался быстрее. Поймал за запястье, но удерживал вполсилы. Она легко могла бы вырваться, если бы захотела.
– Дай посмотрю. – Он заставил Арсенику отнять руку от лица. Слегка приподнял ее голову за подбородок и повернул к свету. – Надо приложить холодное, иначе будет синяк. Пошли, поищем что-нибудь.
Она послушалась, потому что поняла – он снова изменился. Точнее, вернулся в себя так же резко, как вышел.
Порывшись в холодильнике, Дев извлек из него запотевшую жестянку пива.
– На, держи.
Она не стала отнекиваться. Вскрыла банку и сделала большой глоток. Металлический привкус во рту сменился пивной горечью. Арсеника провела пальцем по ресницам и под глазами, проверяя, не размазалась ли тушь, и подарила своему обидчику взгляд, полный ненависти, – тот наблюдал за ее манипуляциями и кривовато улыбался.
– Я, вообще-то, другое имел в виду, – сказал он и снова приблизился на небезопасное расстояние, но вместо того, чтобы пояснить, вдруг коснулся губами все еще саднящей кожи. Потом повторил чуть ниже. Арсеника замерла в ожидании неизбежного продолжения.
– Если бы ад существовал, для меня приготовили бы самую жаркую из сковородок, – произнес он вверх, обращаясь к кому-то, но точно не к ней. – Тебе восемнадцать-то есть?
Арсеника кивнула. Дев не настаивал, но и отпускать не спешил. Чтобы оказаться с ним лицом к лицу, ей достаточно было слегка развернуться навстречу. Запах теплой кожи, шампуня, зубной пасты и еще чего-то тревожно-свежего, как дождь за распахнутым окном, в которое собираешься шагнуть. Этот полуголый тощий мальчишка выглядел скорее жалким, чем физически притягательным. Еще и с головой, похоже, полный абзац. Но осознание того, кем он являлся, будоражило сильнее любого алкоголя. Равно как и то, что совсем недавно она целовалась с Ландером, а теперь сблизилась с его врагом. Она была тем, что их объединяет. Занимала место в мыслях обоих. Отдавала тепло своего дыхания каждому из них.
Те самые пальцы, которые плутали сейчас в ее волосах, могли нажимать на курок. Или нащупывать пульс на шее мертвой старухи, чтобы через минуту пустить в квартиру газ.
Заметив, что она сомневается, Дев принял решение сам.

Божена

– Бо! Пропуск!
Да сколько же можно докапываться, когда она почти каждый день здесь маячит?
– Работать, что ли? Уже выздоровела? – Не то чтобы охранница реально интересовалась. Так, потрепаться…
– Не-а, – Бо замотала головой и для убедительности пару раз хлюпнула носом. – К Маше. Я ей книжку обещала вернуть.
В подтверждение своих слов она наполовину вытащила из сумки пособие по телефонному консультированию, которое всегда таскала с собой. Могла бы просто не уточнять, но прошло уже три дня, и Бо немного осмелела. Три дня, а ее по-прежнему никто не искал. Может, и вправду обойдется?
Тот парень выжил и, судя по всему, никому о ней не рассказал. Вот бы и потом не передумал. Когда поймет, что ключ все еще у нее.
Но это потом.
А прямо сейчас Бо на всех парах влетела в рабочий кабинет, захлопнула за собой дверь и привалилась к ней спиной.
– Ну? – Она почти подпрыгивала от нетерпения, даже на то, чтобы снять верхнюю одежду, выдержки не хватило.
– Ну, что… Была я у него.
Как всегда некстати зазвонил телефон. Машенька приложила палец к губам, сняла трубку и кивком предложила Бо располагаться.
В то время как коллега вполголоса вела беседу, Бо гадала о том, что скрывалось за этим была я у него , сказанным не-машенькиным тоном с не-машенькиной интонацией. Если бы не обстоятельства – подруга обещала навестить в больнице сбитого байкера – Бо подумала бы, что та… Хм. Влюбилась?
В ожидании подробностей она шлялась туда-сюда по комнате, щелкала пальцами, подсовывала Машеньке записки с огромным количеством вопросительных знаков, но всякий раз отвергалась жестом с известного антиалкогольного плаката.
И так целый час. Никакого терпения не хватит!
Наконец трубка была водворена на место, информация о звонке подробно записана в журнал регистрации, а Машенькин взгляд устремлен на ерзающую в кресле Бо.
– Была, – повторила она и сдвинула брови, собираясь с мыслями. Потеребила пальцем загнутый край тетрадной обложки, взяла со стола ручку и принялась вертеть ее в пальцах. Можно подумать, нервничала. Хотя, ей-то что? Она в этой ситуации благородно-рыцарственна. Это Бо – преступница.
– К нему никто не приходит, – выдала наконец Машенька после недолгого молчания важное для себя, но не главное для Бо. – У него вообще никого нет, представляешь?
– Ага.
Даже из этой нехитрой информации Бо попыталась выжать что-нибудь полезное. Вроде того, что хотя бы родственники не будут выдвигать обвинений, а то иногда такие попадаются – потреплют хуже самого пострадавшего… Короче, вжилась в роль криминального элемента и мыслила соответственно.
– Мной интересовался?
– Ни разу. Уверяет, что ничего не помнит. И что сам виноват в ДТП. Кстати, так и есть, в момент аварии он был пьян.
Жизнь определенно налаживалась.
– А что говорят врачи? – задала Бо второй мучавший ее вопрос. – Долго еще его там продержат?
– Прилично, – вздохнула Машенька. Впрочем, выглядела при этом так, словно лучшей новости и придумать нельзя. – У него переломы и сотрясение мозга. Короче, опасный ты человек, Божечка. Лучше тебе дорогу не переходить. – Шутит вроде и улыбается, а в глазах по-прежнему плещется то самое тоскливое «не-машенькино». – Бож, послушай… – Снова чужим голосом. Надломленным. – Ты веришь в судьбу?
Бо вообще опасалась во что-либо верить. Чтобы не сглазить. Но если уж выбирать, то она предпочла бы в качестве объекта веры что-нибудь более прагматичное, например, собственное невероятное везение. Вот только надолго ли? Про амнезию парень, конечно, наврал. Время тянет. Да и с чего бы ему откровенничать с Машенькой, когда он понятия не имеет о ее знакомстве с лихачкой на ржавой «Волге»?
Пусть бы и дальше не имел.
– Вдруг ты неслучайно его сшибла?
– Случайности неслучайны, – машинально подтвердила Бо, все еще погруженная в свои мысли.
– Да! Да, я тоже так думаю! – затараторила Машенька. – Вдруг это мой шанс? Моя судьба? Бож, что, если мне его Бог послал?
– Скорее, черт принес. – Получилось недобро, как она и хотела. – Принес и бросил мне под колеса…
Телефон каркнул хриплой трелью. Машенька вновь отвлеклась, а Бо глотком залила в себя остывший чай и стянула со стола журнал учета звонков. Целых три дня, как-никак, из жизни выпадала.
Расчерченные по линейке клетчатые листы приятно шелестели под пальцами.
Звонков явно прибавилось, и по ночам – тоже… Бо сощурилась, разбирая каракули Турищева. Ему бы участковым терапевтом работать с такой-то каллиграфией. Пятнадцать сессий за ночь, когда это такое было? Суицидальные настроения… Угроза суицида… а тут кризисная интервенция. Да что они все, с ума посходили?
Палец уткнулся в одну из строчек, сделанную другим консультантом. Бо прочла ее несколько раз, холодея спиной, затылком и ладонями.
Говорит, что видит мертвых. 
Сутками ранее – та же история. Бо перестала скакать взглядом по записям и начала читать все подряд. «Дочь призналась, что видит мертвых, а потом и муж…» «Краем глаза заметил фигуру человека, обернулся – никого». «Потеря смысла, хочется наложить на себя руки». «Покойная бабушка велела взять нож и выйти на улицу». Снова интервенция. «Угрожает выпрыгнуть из окна. В соседней комнате кто-то кричит и умоляет выключить воду… »
Почерк Машеньки.
– Такое уже было.
Дернувшись от неожиданности, Бо подняла голову и уставилась в серьезные глаза подруги.
– Не настолько много, но тоже. В ноябре того года. Если хочешь, давай найдем предыдущий журнал.
– Не сейчас. – Закусив губу, Бо снова и снова перечитывала ту первую запись. Она была сделана спустя сутки после ее ДТП. Раньше таких обращений не было, Бо убедилась в этом сразу.
– Как там ты говорила?
– Не я, – от волнения в горле пересохло и язык едва ворочался. – Тот парень говорил.
– Антон, – подсказала Машенька.
Еще один. Случайности по-прежнему неслучайны?
– Антон, о’кей. «Живые начнут видеть мертвых и сами захотят стать мертвыми».
В соседней комнате в такт сердцебиению обеих девушек громко тикали часы.
Бо нарушила молчание первой.
– Думаешь, в ноябре его тоже кто-то сбил?
Машенька неуверенно пожала плечами:
– Если так, то он какой-то невезучий.
– Ха! – язвительно заявила Бо. – Наоборот, раз пьет, а потом лезет за руль. Всего-то два раза! Хотя должен был уже в земле лежать.
– Он не такой. Ты его совсем не знаешь.
– Зато ты, смотрю, хорошо изучила…
Машенька захлопала ресницами и открыла рот, чтобы возразить, но не успела. Телефон снова задребезжал чьим-то воплем о помощи.
– Я возьму, – быстро сказала Бо и цапнула трубку.
Голос прорвался к ней сквозь невнятный фоновый шум, похожий на порывы ветра.
– Мама, там мама… – Ребенок. Мальчик или девочка – непонятно. Лет девять-десять, не больше. Взволнован, напуган. Говорит слишком быстро.
– Что с твоей мамой? – Бо подстроилась под темп собеседника. Не столько нарочно, сколько из внутренней уверенности, что надо спешить.
– Она стоит на подоконнике и плачет. И разговаривает с кем-то, но кроме нее там никого нет.
– Можешь дать ей трубку? – попросила она, а сама выразительно уставилась на Машеньку и указала взглядом на параллельный телефон. Коллега поняла без слов. Дотянулась до аппарата и бесшумно подключилась к беседе.
Щелчки какие-то. Шелест, будто от конфетной обертки. Затем все стихло.
– Она не хочет разговаривать.
– Скажи, что звонит кто-то знакомый. Срочно. Бабушка… у вас есть бабушка?
– Моя сестра, – мгновенно сообразил обладатель голоса в трубке. – Она живет в другом городе.
Надо сказать, ребенок неплохо держался.
– Хорошо, пусть будет сестра. Давай.
В ожидании ответа Бо и Машенька медленно друг другу кивнули.
Из-за кадра доносился чей-то непрерывный монолог. Говорили то тише, то громче, с выражением, будто зачитывая театральную роль. Поначалу голос слышался издалека, словно в комнате работало радио или телевизор, а потом неожиданно загремел прямо в ухо:
– Я? Тебе? – яростно спрашивала женщина кого-то, но явно не Бо. – Ничего не должна! Теперь я здесь живу! Да убери уже свою веревку! Убери, сказала! Иди в могилу. Спи!
Первой мыслью было, что она пьяна или не в себе. Но следующая реплика прозвучала по контрасту осознанно:
– Оль, Оля? У тебя что-то случилось? Ты же в Иркутске должна быть…
– Я не… – начала было Бо.
Собеседница снова взвыла:
– Я сказала, убери веревку! Уходи спать! 
Звуки стали глуше – наверное, выронила трубку. Бо показалось, что она слышит удары или что-то очень на них похожее.
– Мама, мамочка! – Детский плач. Того, первого звонившего.
– Я! Сказала! Спать! – Звон, словно металлом по батарее. Тоненький визг.
Оцепеневшая Бо замолчала, а о том, что Машенька продолжает говорить, догадалась только по движущимся губам.
Ребенок больше не кричал. Почему он перестал кричать?
Может, Бо внезапно оглохла?
Через мгновение все вернулось. Все, кроме детского крика.
Зато там был голос Машеньки – неприятно-монотонный, будто у диспетчера, объявляющего посадку на рейс, он раздавался дважды, в пространстве кабинета и в динамике, а потом Бо поняла, что и сама твердит то же: «Алло, вы меня слышите? Ответьте, пожалуйста!»
– Гуля, – всхлипнула вдруг женщина. И завизжала так, как Бо никогда в жизни не слышала: – Гулечка моя-а!
Последним, что донеслось оттуда, из неизвестной квартиры в неизвестном доме, где прямо сейчас творилось нечто ужасное, окончательное и непоправимое, стал грохот опрокинутого стула.
Телефонная трубка выскользнула из потной ладони Бо и глухо брякнулась об паркет.
– Она убила свою дочь?
– Теперь мы этого не узнаем, – веско отрезала Машенька, хотя сама тяжело дышала и вздрагивала, откатываясь в инвалидном кресле обратно к рабочему столу. – Разве что из новостей.
Повинуясь внезапному порыву, Бо подошла к коллеге и обняла ее худенькую, с торчащими лопатками спину, которая казалась сейчас крепче и надежней любой стены.
– Убила свою дочь, – прошептала она утвердительно. – Выбросила из окна, а потом прыгнула сама. Ну почему мы не имеем права определять номера?
– Потому что тогда нам никто не будет звонить, – надломленным голосом ответила та, и на Бо пыльным занавесом упало осознание того, что Машеньке тоже плохо. Еще хуже, чем ей самой, потому что Машенькина неспособность ходить вовсе не была врожденной.
Черствая идиотка Бо! Никчемный консультант и никчемный друг.
Два тела на асфальте. Взрослый и ребенок. Девочка с птичьим именем Гуля, которая всего пять минут назад разговаривала по телефону со спокойствием человека, уверенного в том, что ему помогут.
Птичка Гуля выпала из гнезда, скорее всего, даже не успев этого понять.
Бо и дальше продолжала бы всматриваться в бездну, барахтаясь в той же невесомости, что и летящая вниз малышка, но очередной звонок выдернул ее из забытья. Машенька не сделала попытки ответить. Бо замерла тоже и стояла, чувствуя, как струится вдоль позвоночника липкий пот. Впервые за всю свою карьеру телефонного консультанта она боялась снять трубку.
– Да, но как? – заговорила она после того, как телефонный крик оборвался на полуслове. Неотвеченный вызов лег на их души общим камнем. Разговор о другом помогал хотя бы ненадолго заглушить беспомощный ужас внутри. – Как я должна искать этого Князева, скажи мне, как?
Машенька промолчала, но Бо не унималась и продолжала спорить – со стеной, увешанной разноцветными графиками дежурств, с тусклой настольной лампой, с испуганно притихшим телефоном. С собой, наконец.
– Это ведь не иголка в стоге сена, Маш, это… Человек, о котором не известно ничего, кроме имени! – восклицала она. – Даже в отряде у нас бывает больше данных. Хотя бы возраст… Глаза, рост, цвет куртки… Фотография десятилетней давности! Но имя? Ты хотя бы представляешь, сколько в этом городе Антонов Князевых?
Так и не дождавшись предположений, Бо вытащила из кармана мобильный и показательно взмахнула им над головой.
– Вот, смотри! Пишу: «Ищу Антона Князева. Буду благодарна за любую информацию». Это чат отряда. Не говори потом, что я не пыталась. Можно еще в окошко крикнуть, вдруг он как раз будет проходить мимо?
Окончательно вытеснив злостью собственное бессилие, она загремела чашками в поисках чистой. Выцарапала из мятой пачки последний пакетик дешевого чая и только собралась ругнуться на Турищева, по привычке пачкающего всю посуду без разбора, как мобильный в ее кармане коротко вжикнул.
Бо достала телефон, сняла блокировку и прищурилась. Не поверив глазам, перечитала снова – про себя, а затем и вслух:
– «Благодарностью не отделаешься, за этого потеряшку двести косарей обещают. Решила подзаработать на покойниках?»
– Ответь! – взвилась Машенька.
Бо и сама уже судорожно тыкала пальцами в экран, то и дело промахиваясь мимо нужных букв: «Что тебе известно?»
Собеседник не был ей знаком – набор цифр вместо имени. Может, кто-то из новеньких?
На этот раз она успела испортить заварочный пакетик чуть теплой водой из остывшего чайника и даже выпить половину получившейся бледно-желтой дряни.
Когда мобильный завибрировал снова, Бо едва не грохнула чашку об пол.
– «Заходила бы почаще, знала бы!» – пробормотала она, впиваясь взглядом в каждую строчку. – «В ноябре прошлого года Антон Князев в результате драки упал в реку с Канавинского моста. Официально погиб, тело так и не нашли. Родители верят, что он выжил, но потерял память или оказался в беде. В офисе есть заявление и фото. Они объявили награду за любую информацию и двести штук тому, кто найдет его живым или мертвым. Я думал, ты поэтому интересуешься».
Бо не спешила объясняться. Раз он молчал целых десять минут, то и она имела право взять паузу.
Ноябрь. Тогда она и правда выпала из жизни поискового отряда – разгребала долги в аспирантуре. Вернулась после Нового года. Про Князева уже не слышала, а если и слышала, то не запомнила. Активных поисков тогда не вели.
«Почти», – напечатала Бо, немного подумав. По сравнению с текстом выше одинокое слово выглядело пренебрежением к собеседнику, и она добавила: «Спасибо. Было интересно».
– Мне срочно нужно в отряд.
– Подожди! – окликнула Машенька. – Это не то. Потому что… – Она прищелкнула пальцами, подбирая слова: – Ну, не мог Антон попросить тебя найти этого Князева. Он что, не в курсе, что тот давным-давно пропал?
– Или знает, что Князев жив-здоров! – перебила Бо. Она чувствовала, что напала на след, и след этот был верным, несмотря на очевидные противоречия. – Вдруг он видел его уже после пропажи? Ноябрь, Маш! Тот самый месяц, когда статистика смертей подскочила в первый раз. Это не просто совпадение… Не знаю, как, но все это связано. Смерть Князева, наши самоубийцы, твой второй Антон и снова наши самоубийцы…
– Игни.
– А? – не въехала Бо, все еще пытаясь мысленно связать разорванные концы этих вроде бы разных историй.
– Он просил называть его Игни.
– Да хоть Аардом! – отмахнулась Бо. – В общем, сейчас я еду за данными по Князеву, а ты завтра навести-ка этого Игни или как его там. И тряси, чем хочешь объясняй свой интерес, ты же психолог, не мне тебя учить. Пусть рассказывает, где искать Князева. Двести тысяч пополам отлично делится. Представляешь, сколько всего можно купить на эти деньги?
– Конечно, нет, – флегматично пожала плечами коллега, отворачиваясь. – И вряд ли когда-нибудь представлю.

Садиться за руль после аварии было сущей пыткой. Повезло еще, что ночная дорога оказалась почти пустой – зато нечищеной и скользкой. Машина тащилась по снежной колее, одной рукой Бо вцепилась в руль, а второй судорожно дергала рычаг переключения скоростей, который поддавался еще тяжелее обычного. Музыка не помешала бы, но магнитолой старушку-«Волгу» обделили.
Бо не собиралась останавливаться до самого штаба, и уж тем более делать это на мосту, с которого, как выяснилось, загремел потеряшка-Князев и мало ли кто еще. Справа и слева чернело небо, где-то внизу, под толстым слоем льда, дремала стылая речная вода. Но от всего этого проезжую часть отделяли фонари, провода, рекламные флажки и надежный отбойник. Никакой угрозы. Никакой мистики.
Краем глаза Бо углядела у парапета темный силуэт. Еще и подумать не успела, а нога уже вдавила в пол педаль тормоза. Со скрежетом сменив передачу, Бо сдала назад, вероятно, грубо нарушив десяток правил, которые она все равно забыла.
Все эти самоубийства… Кто-то звонит в службу психологической помощи, а кто-то просто выполняет задуманное, никого не предупреждая. Например, прыгает с моста.
Холод накинулся со всех сторон сразу. Бо выскочила из машины и бросилась к тротуару, на ходу поплотнее запахивая куртку.
Незнакомка не обращала на нее внимания. Обхватив себя руками за плечи, она замерла возле перил и даже не пыталась откинуть с лица волосы, которые развевались от ветра. Там, куда был направлен ее взгляд, золотился ночной подсветкой собор Александра Невского – единственное яркое пятно посреди ночного неба, неотличимого от черного противоположного берега.
– С вами все в порядке? Вам нужна помощь?
Девушка медленно повернула голову и уставилась на Бо так, словно с ней заговорил невидимка. Ее била крупная дрожь, что неудивительно – одета она была явно не по погоде. Бо сразу же захотелось стянуть с головы шапку и нацепить ее на эту ненормальную.
Вспышка узнавания отодвинула благородный порыв на второй план.
Поиски пропавших студенток прошлой осенью. Последняя жертва маньяка – та, которую нашли потом мертвой в городском парке. Ксения… Ксения Лисницкая, точно! В ее квартире Бо и встретила свою нынешнюю «самоубийцу». Еще отдала ей пачку листовок для расклейки. Тогда она казалась вполне адекватной, да и выглядела, прямо скажем, поприличней. Хотя какая-то странность все-таки была с ней связана. Безобидная, правда… Мать у нее, что ли, на картах гадала?..
– Я могу вам чем-нибудь помочь? – повторила Бо настойчиво, а получив в ответ неуверенное качание головой, поспешила уточнить: – Мы с вами уже встречались. Вы ведь подруга Ксении Лисницкой, верно?
Взгляд незнакомки стал более осмысленным. Теперь она смотрела не сквозь Бо, а прямо на нее. Едва шевеля посиневшими от холода губами, девушка проговорила:
– К-ксюша ум-мерла…
Значит, не обозналась.
– Да ты тут совсем дуба врежешь! Пошли, – распорядилась Бо. Подхватила ее под локоть и потащила к машине. Девушка шагала покорно, только очень уж медленно. Еще немного, и Бо сама начала бы отбивать зубами чечетку.
Стекла окон «Волги» наглухо затонировало изморозью. Бо кое-как расчистила скребком лобовое, бросила щетку в багажник и нырнула в промерзший салон. Растирая окоченевшие пальцы, она мысленно взмолилась о том, чтобы двигатель не вздумал чудить прямо сейчас.
Повезло. Фыркнул, прокашлялся, но затарахтел.
– Как тебя зовут?
Бо включила обогрев и рывком тронула машину с места. На ходу печка должна была раскочегариться быстрее.
Ее спутница сидела рядом, ссутулив плечи. Прятала ладони между коленей и смотрела прямо перед собой взглядом человека, который вернулся с того света. Да, именно так она и выглядела – словно только что выбралась из могилы. Неряшливо слипшиеся волосы с комьями чего-то, похожего на землю, дорожки от слез на грязных щеках. Обветренные губы.
– Ника, – чуть слышно ответила девушка, и у Бо возникло ощущение, что совсем недавно она уже слышала это имя. Это было важно, но никак не поддавалось вспоминанию.
– Где ты живешь? Если хочешь, я отвезу тебя домой!
Бо говорила с преувеличенной бодростью. Во-первых, перекрикивала шум двигателя, а во-вторых надеялась хоть немного приободрить Нику, заставить повысить голос в ответ. Но та продолжала лепетать. Бо слышала ее через слово, об остальных приходилось догадываться.
– Я не знаю.
– Ты приехала из другого города?
– Нет.
Просто прекрасно.
– Тебя выгнали из дома? Может быть, ты сбежала? Или не помнишь адрес?
Последнее могло показаться совсем уж странным, но по своему опыту поисковика-волонтера Бо знала, что от такого рода дезориентации не застрахованы и молодые. В штабе есть список ночных приютов для бездомных, соображала она, хотя, это, конечно, временный выход. Без полиции здесь не обойтись. Вот же, обрела еще один геморрой…
– У меня больше нет дома.
Объяснение, которое ничего не объясняет. Можно заново повторять все заданные вопросы.
– А куда он делся? – переформулировала Бо для разнообразия.
– Сгорел.
– И поэтому ты хотела спрыгнуть с моста?
– Я… я не… – Слабый отблеск эмоции в голосе. Протест. – Я вовсе не собиралась прыгать. Я ждала одного человека.
– ТВОЮ МАТЬ!
Если б не ремень безопасности, Бо наверняка сломала бы нос, влепившись им в «баранку». В ответ на резкое торможение «Волга» пошла юзом. Бо выкрутила руль, но машина не смогла выбраться из грязно-снежной колеи, так и перла вперед всей своей многотонной, разъеденной коррозией массой. Чертов снегопад. Чертова темнота. Чертов старик, и откуда он тут взялся?!
Бо посетило ощущение какого-то кошмарного дежа вю. Поняв, что ничего не сможет сделать, она зажмурилась и покорно ждала столкновения. Проскользив еще несколько метров, автомобиль замер. По ощущениям Бо, пенсионер-полуночник уже должен был стать частью дорожного покрытия, но удара не последовало. Отскочил? Увернулся, хотя до этого стоял прямо по курсу и тупо пялился на свет фар?
Удары сердца ощущались где-то в районе желудка. Бо заставила себя открыть глаза и покосилась на свою молчаливую спутницу. Та сидела, вцепившись пальцами в сиденье, с тем же отсутствующим выражением лица, что и раньше. Кремень-девица… Сама Бо взмокла от напряжения. Высунувшись из-за руля, она осмотрела дорогу прямо перед собой, насколько хватало света фар.
Никого.
Чтобы еще раз в этом убедиться, она вышла из машины. Обошла ее кругом, заглянула под днище, покрутила головой по сторонам в поисках тела, но его не было.
На подкашивающихся ногах она вползла обратно в салон, рухнула на сиденье и сжала влажные пальцы в кулаки.
– Есми.
– А?
– Это был не живой человек, – чуть громче пояснила Ника. Потом откинулась на спинку и безвольно уронила голову на плечо. – Есми. Это Хаос.
Живые начнут видеть мертвых?.. 
– Откуда ты знаешь?
Та не посчитала нужным ответить – или попросту уснула.
Бо мысленно ее прокляла.
Возле подъезда, который вел в святая святых – штаб-квартиру поискового отряда (это и вправду была квартира, не в меру захламленная и много лет беззвучно умоляющая о ремонте), – Нику пришлось разбудить. Поначалу Бо намеревалась оставить ее в машине, но побоялась, что стоит ей только вынуть ключ из замка зажигания, покончив таким образом с обогревом, и отлучиться пусть даже на полчаса, и по возвращении она обнаружит внутри хладный труп. Безо всяких метафор.
Так, с мало что соображающим арьергардом в виде не до конца проснувшейся девушки, Бо ввалилась в сонное тепло прихожей. Не включая света, стянула куртку, метко швырнула ее на стул и машинально пнула нечто, попавшее под ноги. Запоздало вспомнилось, что кто-то из коллег недавно притащил в штаб на постоянное место жительства лишайного уличного кота. Оставалось надеяться, что пинок прилетел не ему.
Ника раздеваться не стала. Поначалу она вообще не двигалась с места. Так и топталась на коврике возле двери все то время, что Бо, приглушенно ругаясь, пробиралась в темную кухню, затем в архив, и только после этого потопала в дальнюю комнату, бледно освещенную одним только экраном монитора.
– Сюда иди, – шикнула Бо, раздосадованная заторможенностью своей «находки». Сама она чувствовала себя здесь как дома. – Садись. – И кивнула на продавленный диван, который вначале предстояло разыскать под грудой одежды, старых газет и несчетного числа принтерных распечаток.
На мерцающем экране бесшумно разворачивался баттл. Единственным звуком, нарушающим тишину комнаты, было бешеное щелканье мышки под пальцами мальчишки, который, видимо, в тот момент видел себя командиром танковой дивизии.
Бо не стала ему мешать. Слегка приоткрыла жалюзи, чтобы на полки, от пола до потолка заваленные архивными бумагами, падал свет уличных фонарей, и с энтузиазмом принялась за поиски нужной. Но практически сразу, припомнив о втором важном деле, деликатно похлопала увлеченного геймера по плечу.
От неожиданности тот подскочил на стуле, рывком сдернул наушники и воззрился на Бо с бесконечным ужасом человека, застигнутого врасплох.
– Какого хр…
– Потом расскажу, – Бо миролюбиво ему улыбнулась и указала взглядом на монитор. – Поможешь?
– Кофе налей, – буркнул тот, но спорить не стал. Свернул окно игры и забегал пальцами по клавиатуре. – Что ищем-то?
– Ночлежку. Свободное место. Вон, для нее.
Только тогда пацан заметил, что в комнате есть кто-то третий. И он, и Бо дружно уставились на спасенную самоубийцу. Девушка Ника покорно умостилась на краю дивана, сложив руки на коленях и полуприкрыв глаза, и, кажется, дремала сидя.
– Бродяжка?
– Бездомная.
Не сочтя нужным еще что-либо пояснять, Бо двинулась в кухню. Наполнила чайник, поставила его на газ и ненадолго застыла возле подоконника, засмотревшись на редкие огоньки окон, за которыми тоже сейчас не спали. Таких было немного, и Бо невольно задумалась о том, что происходит там, за каждой из опущенных штор. Новорожденный малыш плачет? Кому-то плохо, вызвали «скорую» и ждут, меряя шагами комнату? Супруги скандалят? Или жильцы беседуют с призраками?.. Еще недавно у девочки Гули тоже было такое окошко. Учебники, книги, цветы на подоконнике…
Бо дернула плечом, стряхивая тоску. Пощупала пальцем пересохшую землю в горшке с кактусом, сердито хмыкнула и подлила цветку воды. Пожалуй, даже дитя пустыни такой засухи не выдержит. Всем наплевать на тебя, колючий. Еще и кота притащили. Интересно, где же кот?..
– На Гагарина примут! – крикнул из комнаты ночной дежурный. Бо залила кипятком растворимый кофе в трех одинаковых кружках, подняла все разом и вернулась в комнату, осторожно переступая медленными шажками, чтобы не обжечься и не расплескать содержимое.
– Держи. – Убедившись, что кружка надежно зафиксирована и не ухнет вниз из пальцев памятника безразличию по имени Ника, Бо вернулась к бумагам и некоторое время молча в них шарила. Ника. Где она могла слышать это имя?
– Потеряла чего? – снизошел наконец дежурный. Бо знала, что по-настоящему его зовут Костик и что он часто тусуется в штабе. Все называли его Тин – чтобы не путать с тезкой, слишком серьезным для прозвищ Константином Михайловичем, одним из оргов отряда. До поисков мальчишку не допускали, хоть и рвался, но и не прогоняли. Тина в шутку называли талисманом отряда – он необъяснимым образом указывал именно на тот участок карты, где нужно было искать. Обводил курсором «мыши» квадрат – и готово. Иногда выдвигаемые им предположения казались совсем уж случайными, не оправданными никакой логикой, но раз Тин так считает – один-двое ехали проверять. Чаще всего, не напрасно.
Но история с Князевым случилась раньше, чем «талисман» воцарился на скрипучем компьютерном стуле в этом затерянном между жилыми домами филиале надежды и веры.
– Вряд ли знаешь, ты же у нас новенький, – уязвила его Бо. Именно она была здесь старожилом, а уважения – ноль целых, ноль десятых. Но все же уточнила – скорее, чтобы подтвердить гипотезу, а не получить ответ: – Антон Князев. Ориентировка ноября прошлого года.
За их спинами что-то глухо брякнулось об пол. Обернувшись, Бо увидела Нику, которая уже не сидела, а вскочила и, казалось, с трудом сдерживалась, чтобы не закричать. Она по-прежнему выглядела как покойник, но такой… Слегка взбудораженный.
– Антон? – переспросила девушка, заикаясь. – Ты сказала, Антон Князев?
Бо медленно переглянулась с Тином и так же медленно кивнула.
– Твой знакомый? – осторожно уточнила она, не зная, какой реакции ожидать. – Может, ты в курсе, где его найти?
После этих слов Ника мгновенно очутилась рядом с Бо. Вцепилась в рукав свитера и тянула его куда-то вниз, словно намеревалась оторвать вместе с рукой.
– Игни знает.
Одни и те же имена. События. Даты. Чертовы ниточки никак не желали связываться. Дразнили близкой разгадкой и снова сворачивались в гордиев узел.
Игни – вот кто говорил о Нике! Сбитый парень произносил это имя в бреду. Наверняка, подружка. Или близкая знакомая. Короче, не тот человек, с которым Бо мечтала бы пообщаться прямо сейчас. Не было печали…
От бесполезной игры в гляделки Бо отвлек все тот же Тин. Ладно хоть не стал злорадствовать. Протянул несколько листков распечатанного текста и снова уткнулся в комп.
– Князев твой, – буркнул он коротко, прежде чем снова ринуться в виртуальный бой.
Князев. Бо подошла к окну, чтобы в свете уличных фонарей получше разглядеть нечеткий снимок.
На долю секунды она решила, что ее рассудок ушел погулять. Свихнулась. Тронулась. Повредилась умом окончательно и бесповоротно.
Потому что именно этого парня она сбила недавно на перекрестке. Это его лицо она видела под шлемом – так близко, что ошибки быть не могло. Антон Князев лежал тогда на асфальте, захлебываясь кровью, и умолял ее разыскать самого себя .
Все это время Ника чуть слышно сопела у нее за плечом.
– Читай, – с этими словами Бо протянула ей заявление матери Князева. Все, что там было, она уже знала из переписки в чате отряда.
Ника тоже не выглядела шокированной. Пробежав глазами по строчкам, она вернула листок и смотрела на Бо как овца, которую вот-вот поведут на заклание.
С тяжелым сердцем Бо решилась на то, о чем думала с самого начала, но только теперь поняла безвариантность своего положения.
– Ладно, поехали. У меня переночуешь.
Кажется, им двоим предстояло многое обсудить.

– Не спи, я все равно от тебя не отстану.
Вместо ответа Ника обреченно выдохнула и завозилась под одеялом, устраиваясь поудобнее. После горячего душа и тарелки разваренных макарон она явно с трудом удерживала глаза открытыми, но Бо привезла ее к себе домой не из чистого милосердия, а потому рассчитывала на диалог.
– Итак, на том мосту ты ждала Антона Князева. – Снова вздох. Хоть бы поддакивала, чтобы понимать, что еще не дрыхнет! – Который умер, но ты все равно его ждала.
Про сбитого байкера Бо пока что помалкивала. И вообще старалась больше спрашивать, чем отвечать сама. К счастью, собеседница ей досталась на редкость нелюбопытная.
– Да, – вяло подтвердила Ника. Значит, все-таки слушала.
– Ты странная, – сказала Бо, а про себя подумала, что надо было загрузить Тина поиском данных о сбежавших из сумасшедшего дома русоволосых пациентках лет семнадцати на вид. Но вслух заговорила о другом: – У Князева, случайно, нет брата? Или друга, очень на него похожего?
«С точно таким же именем», – припомнила она. Однако, Антон-Игни явно не мог приходиться Антону Князеву близкой родней. Называть детей одинаково – это клиника.
– Почему ты спрашиваешь?
Темнота скрывала лицо девушки, но Бо могла бы поклясться, что та по-настоящему разволновалась. Первая сильная эмоция с момента их встречи. Она промолчала, прикидывая, как бы ненароком не выдать свое преступление, и Ника договорила сама:
– Ты знаешь Игни?
Она оказалась рядом так стремительно, что Бо внезапно струсила. Хороша, нечего сказать – пригласила в гости незнакомую девчонку с мозгами набекрень, да еще и в душу к ней лезет. Вот сейчас как вцепится в горло с точно таким же безумным взглядом – Бо долго никто не хватится. Для всех она на недельном больничном. За это время можно автостопом на другой конец страны умотать.
Бо шумно сглотнула, но Ника не стала ее душить. Правда, схватила за плечи и несколько раз чувствительно встряхнула.
– Говори! – Теперь в голосе девушки звучали совсем иные нотки. От прежней размазни и следа не осталось. – Мой дом сгорел. Я не могу найти родных. Игни должен был меня встретить, но тоже пропал. Живые видят мертвых. Где сейчас Игни? Ну?
Сумрачно глядя в сторону, своим самым интуитивным местом Бо поняла, что если не признается, то… Убивать ее не будут, но врежут точно. А может, и не раз.
– В больнице, – выдохнула она. Ника наконец выпустила ее футболку и опустилась на краешек кровати. Некоторое время она о чем-то раздумывала.
– Выпить хочешь? – брякнула Бо, которая не отказалась бы от чего-нибудь покрепче вина, если бы это у нее было.
– Тащи, – кивнула окончательно сбросившая оцепенение Ника. Сгоняв в кухню за бокалами и бутылкой, Бо обнаружила ее сидящей прямо на полу. Влажные волосы облепили спину девушки, по серой ткани пижамы, которую одолжила ей хозяйка квартиры, расплывались мокрые пятна.
Бо устроилась рядом и протянула бокал. Едва пригубив, Ника отставила его в сторону, в то время как сама Бо залпом осушила свой и тут же наполнила снова. Мыщцы немного расслабились, внутри потеплело.
– Ты знаешь, что случилось с Игни? – Спросила вроде негромко, но стальные нотки в голосе намекали на то, что лучше не юлить.
– Он попал в аварию, – Бо решила не врать, но по-прежнему старательно избегала упоминаний о своей роли в судьбе парня. – Почти неделю назад.
– Неделю… Так вот почему он меня не встретил.
Ника покусывала губу и снова о чем-то размышляла. После горячего душа, переодетая в вещи Бо, она уже не напоминала привокзальную бродяжку. Ничего такая, симпатичная даже. Остроносая, зеленоглазая, неулыбчивая. Лишних слов не говорит, лишних движений не делает тоже. Руки тонкие, но слабыми их не назовешь. Острые плечи, торчащие ключицы. Все-таки было в ней что-то беспризорное, уличное. Бо достаточно насмотрелась на таких и в отряде, и раньше, когда работала в летнем лагере с «трудными». Даже если у них есть дом, они все равно бегут. Сами для себя потерянные, они ищут что-то, но не знают, что и где. Везде чужие, и в то же время свои. Люди без руля и ветрил, не живущие, а выживающие . Как и эта.
– Утром отвезешь меня к нему. А сейчас давай спать.
Несколькими глотками допив оставшееся в бокале вино, Ника вернулась в постель, натянула на плечи одеяло и затихла.
Если Бо и хотела выяснить что-то еще, то теперь это вряд ли бы удалось.

Игни

Стиснув зубы, он отвернулся к стене, но это не помогло. Рука все равно позорно дернулась, когда игла прошла сквозь кожу.
Даже к такой ничтожной боли Игни оказался не готов. Тело становилось чужим и непослушным, выкрашенная в желтый стена больничной палаты расплывалась перед глазами и горчило во рту, стоило только вспомнить о том, что через тоненькую стальную трубку внутрь него попадает посторонняя жидкость и капля за каплей разбавляет кровь. Хорошо еще, что попали с первого раза. Вчера все вены истыкали, и все равно эта чертова хрень пошла не туда, куда надо. А он точно так же пялился в стену – рука онемела напрочь, так что было терпимо, если постоянно не думать об игле – и гонял в голове одно и то же, потому что нечего было больше гонять: битый мотоцикл на штрафстоянке, лишение прав за пьяную езду, незнакомая девушка, ключ от тайника с оружием, Хаос… Не смог, не справился, подвел. И Ника. Где сейчас Ника?
Примерно в тот момент, когда «Ника» прокрутилось в голове раз в пятнадцатый, кто-то из соседей по палате заметил неладное и предложил позвать медсестру.
Игни хватило одного взгляда на вздувшуюся на сгибе локтя кожу. Дальнейшее он не помнил. Предполагал, что между этой картиной, нашатырной вонью и похлопыванием по щекам должно было быть что-то еще, но произошло оно без его участия.
Он потратил уйму времени на мечты о жизни, однако теперь, когда мечта осуществилась, стало еще хуже. Чертово тело болело . Совсем не так, как раньше, в полубытии, когда он зависал между «мне отмщение» и «аз воздам». То была фантомная боль ампутированной души, и между ней и Игни всегда стоял Князев. Князев принимал удар на себя.
Теперь его нет. Все по-настоящему. Наслаждайся, придурок…
Правда, сегодня у него была целая вереница причин не втаптывать себя в привычную грязь. Физраствор бодяжил кровь строго по инструкции, в глазах уже не троилось, а всего лишь слегка плыло. И рядом была Маша.
Сокамерники шлялись по коридору в ожидании посетителей. Если бы не это обстоятельство, он давным-давно сгорел бы со стыда.
– Выглядит аппетитно, – с излишним энтузиазмом заявила девушка, ковыряя ложкой остывшую гречневую кашу. Тарелку принесла она же. Вернее, привезла. Даже в мыслях Игни не был уверен, как правильней.
Маша была одной из тех, кто ждал приезда «скорой» там, на перекрестке. Она говорила с ним, не переставая, а он цеплялся за этот голос, будто утопающий за спасательный круг, и только благодаря ему не погружался в настойчивое забытье. Сквозь туманную пелену он видел сверкающие спицы колес инвалидного кресла. Еще подумал, что мозг подкинул ему странную галлюцинацию в виде парализованного херувима, который как бы намекал на то, что что ждет в ближайшем будущем самого Игни.
Будущее оказалось не столь мрачным, но херувим остался.
– Может, это не очень вкусно, но тебе нужно есть, – продолжал звенеть голосок ангельской Маши. – Если хочешь, я приготовлю что-нибудь домашнее и привезу тебе завтра. Нужно только спросить у врача. Что ты любишь?
Игни промолчал. У него не было любимых блюд.
Так и не дождавшись ответа, Маша снова взялась за ложку.
– Подумай, ладно?
Он кивнул, рассматривая собственные руки с выступающими венами, лежащие поверх одеяла, так, словно видел их впервые в жизни. Каждая их встреча проходила в его неловком молчании и ее робких попытках завязать разговор. Он чувствовал себя деревяшкой, каменным истуканом, бессмысленным обрубком себя прежнего. Сам был бы рад непринужденной болтовне, но слова застревали в горле. Или даже раньше – в голове.
Но все равно он ждал ее, ждал каждый день – начиная с того самого момента, когда она уходила. Или уезжала.
– Слушай, – Маша снова вернулась к нарочито веселому тону, каким уговаривают капризных малышей, – если ты не хочешь есть сам, тогда я буду кормить тебя, как маленького. С ложечки.
Сказала – и смутилась. От неожиданности Игни нарушил собственное негласное правило – не смотреть ей в глаза.
Тарелка с ненавистной гречкой стояла у нее на коленях. Румянец на бледных щеках. Застенчивая улыбка.
– Как хочешь, – произнес он хрипло. Сам от себя не ожидал.
Маша глянула недоверчиво, но все же придвинулась ближе. Наклонилась, щекоча ему щеку упавшей прядью, поднесла к губам ложку. Какое счастье, что их никто не видит…
Он покорно жевал сухую кашу, а она легонько касалась пальцами простыни, собирая просыпавшиеся мимо зернышки, и, казалось, едва сдерживала смех.
Приведя в порядок постель, рука скользнула по его груди, смахнула что-то невидимое и вдруг поднялась выше. Вверх по шее, к волосам, пока не замерла в районе затылка едва ощутимым теплом. Игни смотрел вопросительно – по крайней мере, надеялся, что его слишком прямой взгляд будет истолкован именно так, потому что из-под ее неподвижной ладони уже потянулись к вискам ниточки знакомой ноющей боли. И потому, что ее внезапно решительный вид не предвещал ничего хорошего, а становиться кому-то нужным сейчас было бы слишком неразумно. Равно как и объяснять причины.
– Я хочу кое о чем тебя спросить. Можно?
Игни кивнул в знак согласия, но Маша почему-то медлила.
Она бы его поцеловала. Он успел прочесть это в ее глазах за мгновение до того, как дверь палаты распахнулась.
А потом он увидел Нику. Свою Нику.
Игни резко сел, выдернул из вены капельницу, но тут же снова повалился спиной на подушку под тяжестью тела налетевшей на него девушки.
Это была Ника. Живая, теплая. Игни гладил ее по спине, зарывался лицом в волосы, чувствовал на коже влагу ее слез. Вернулась. С изнанки города. Из мертвых вернулась! Совсем невесомая, хрупкая. Обнимая, он едва ощущал под вязаным свитером ее саму – девочку, которая ни разу его не подвела, в то время как сам он только этим и занимался.
Поначалу Ника только всхлипывала и прерывисто дышала, а потом стала спрашивать, почему он ее бросил. Задавала один и тот же вопрос снова и снова, а он улыбался и твердил как дурак «прости, прости», потому что не знал, что отвечать и нужно ли вообще это делать.
Там, возле двери, стоял кто-то еще. Игни посмотрел сквозь завесу Никиных волос. Та самая неумеха-водитель ведра с болтами, в которое он влетел на перекрестке неделю назад и которой он так опрометчиво доверил ключ. Судя по всему, вместо Князева она нашла Нику, и Игни был за это благодарен. Даже простил бы ту аварию, хоть в ней и крылся источник всех бед. О чем он и собирался сообщить прямо сейчас, но девчонка не обращала на него никакого внимания, буквально вцепившись взглядом в Машу.
Точно, Маша… и она поспешно катила свое кресло к выходу.
Наставник сказала бы, что это не по-людски , но Игни даже порадовался такому финалу.
Все разрулилось без его участия.
У него накопились вопросы к той, второй, но она рванула вслед за коляской.
– Вернется, – заверила Ника и мягким движением руки заставила его лечь. Поправила одеяло, а затем свернулась калачиком, насколько хватило места, на самом краю кровати и замерла под его локтем, словно наконец-то оказалась там, где должна была быть. Среди неловко сплетенных рук, перепутавшихся волос, больничного белья с запахом хлорки. Доверчивого тепла друг друга и ровного дыхания в унисон.
Он боялся шевельнуться, чтобы ее не потревожить. Только когда рука затекла окончательно, попытался сменить позу, но Ника удержала его даже в полудреме.
Сам Игни боролся со сном. Казалось, что стоит только закрыть глаза, ее снова не окажется рядом.
– Прости, малыш, – шепнул он, думая, что Ника уже не слышит. – Я слил все, что только мог.
Она услышала. Чуть крепче вжалась в него спиной, ответила в тон:
– Все в порядке. Мы это исправим. – И добавила спустя секундное молчание: – Я так и не смогла найти маму. Ходила к институту, надеялась проследить за… Второй мной. Но ее там не было. И наш дом сгорел.
Игни об этом не знал. Вряд ли старуха-Наставник выбрала самосожжение, чтобы отойти в мир иной. Когда он уезжал, дом оставался цел и невредим, хоть и не обещал простоять вечность. Правда – старье, проводка, газовые баллоны. Он и сам это видел.
Было еще кое-что, мучавшее его гораздо сильнее судьбы той деревянной развалюхи.
– Почему Шанна не дождалась меня в городе? Она могла бы догадаться, что все пошло не по плану. Залезть в Полупуть и узнать, куда переехала твоя мама и эта… – ядовитое имя «подмены» не шло у него с языка. Впрочем, Ника и так поняла, кого он имел в виду. – Легче легкого!
– Шанна боялась, что ты ее увидишь.
Звук, который он издал, сложно было назвать уважительным.
– Но ты ни в чем не виноват, – поспешила объясниться Ника. – Просто… Через тебя ее увидел бы Антон, и тогда… Тогда… Хм. В общем, она изменилась.
– Обросла рогами и копытами? – не сдержался Игни. – Не удивлен. Давно пора.
– Прекрати. Все и правда невесело.
Надо думать, подробностей из нее не вытянешь, можно даже не пытаться. Причина та же: Князев услышит.
Долбаная вторая душа. Даже сейчас незримо присутствует. Засел в башке или где там его штаб-квартира. Ночью явится. Только не в больницу. Сначала будет шляться поблизости, а потом поползет домой. У него же теперь дом . Есть куда ползти.
Хотя бы не на улице сдохнет.
– Ну, а ты? Что с тобой случилось?
– Заглянул в лицо своей смерти. Прикинь, она ездит на старой «Волге»!
– Божена? – Ника обернулась, сна ни в одном глазу: – Так это она тебя, что ли?..
Упомянутая Божена как раз возникла в палате – угрюмей зимней ночи, она спрятала руки в карманы широченных штанов, подперла плечом стену и взирала на обоих – Игни и Нику – с неприкрытой враждебностью.
– Доволен?
– Ключ, – отрезал Игни, у которого тоже не было причин пылать любовью к девчонке-аварии. Он попытался встать – валяться в кровати перед этой пигалицей не хотелось – и, скорее всего, ему бы это удалось, если бы не предательское отсутствие какой-либо одежды, кроме нижнего белья. Вовремя передумав, он остался сидеть с негнущейся в гипсе ногой и одеялом, накинутым на плечи наподобие римской тоги.
– А что, если я его уже отдала кому надо? – огрызнулась Божена, чем вызвала у него кривую усмешку.
– Не болтай, с Князевым ты не встречалась. Давай сюда.
Почувствовав на ладони холодок металла, Игни убедился в том, что это именно тот ключ, и протянул его Нике, которая сидела рядом и тепло прижималась к его плечу.
– Я все решу. Пусть пока побудет у тебя.
При этом сам прекрасно понимал, что ни черта он не решит. По крайней мере, в ближайшее время. До тех пор пока окружающий мир не прекратит плясать перед глазами всякий раз, стоит только на него посмотреть.
– Что теперь? – раздался напряженный голос Божены. – Гайцам на меня настучишь?
– Пока не знаю. – Он устало откинулся на подушку и закрыл глаза. Неужели она до сих пор об этом парится? «Тонешь сам – топи другого». И почему он сам-то до этого не додумался?
– Очень благородно, – фыркнула горе-водитель. – С учетом того, что именно ты в меня впилился. Пьяный, – уточнила она недобро. – Лишение прав от полутора до двух. И тридцать косарей штрафа сверху.
От названной суммы полыхнуло в груди, но Игни не подал виду, что она его ошеломила.
– Сама-то вообще скрылась с места ДТП, – парировал он неубедительно. – Знаешь, что за такое бывает?
Надеялся услышать ответ от нее же, потому что в теории откровенно «плавал». И не ошибся. Было заметно, что, в отличие от него, Божена посещала автошколу.
– Лишение от года до полутора. Или арест на пятнадцать суток.
На последней фразе ее голос сорвался. Значит, все-таки боится.
По меркам Игни, оба наказания были ничтожными, но девушка явно так не считала, а потому следовало подцепить добычу покрепче.
– Камер там не было, – начал он, рассуждая словно бы сам с собой. – Свидетелей тоже. Тебя никто не видел. Ну, кроме того, кто якобы  ничего не помнит…
– Князева ищут родные, – выпалила Божена, решив, видимо, что эта информация важна для него и компенсирует неудачу с ключом. – Нашедшему его живым или мертвым обещают двести тысяч. Хватит на то, чтобы покрыть твой штраф и отремонтировать байк. Ну, и мне на…
– Нет, – вмешалась Ника, которая слушала их перепалку молча. – Из этого ничего не выйдет.
– Хочешь сказать, он и сам не знает, где искать этого Князева?
– Знаю, – признался Игни, за что получил от Ники легкий тычок в плечо. – Раньше он просто шатался по городу, но теперь у него есть дом или вроде того, короче, каждую ночь он приходит туда, и никто этому не удивляется. Если и искать его, то только там. Сразу говорю, наши денежные проблемы это вряд ли решит.
– Да, но…
– Ника объяснит тебе позже. Сейчас есть проблема поважнее. Кое-кого нужно вернуть на свое место.
И Игни вкратце изложил свой план, который никто не оспаривал, потому что ничего получше они все равно предложить не могли.
В проеме двери замаячил белый халат, и выражение лица его обладательницы не сулило всем присутствующим ничего хорошего.
– Улица Нестерова, дом тридцать пять. Поможешь Нике, и я забуду о тебе по-настоящему, – договорил он, прежде чем медсестра гневным окриком велела освободить помещение.

Арсеника

В институт она ходить перестала. Игнорировала звонки подруг, сутками не показывалась на улице и даже комнату покидала лишь для того, чтобы поесть или принять душ. С утра до вечера Арсеника валялась в постели с телефоном и наушниками, листала журналы, читала истории из жизни звезд, но даже это не помогало отвлечься.
Интересно, что думает о ее внезапном исчезновении Ландер? Заболела? Сбежала? Умерла?
Сбросив с колен залежи глянца, Арсеника выбралась из-под одеяла, поежилась от прохлады и направилась в кухню. Надо запихнуть в себя хоть какую-то еду, решила она, иначе недалеко и до последнего.
Рука привычно потянулась к пульту, но отдернулась раньше, чем успела нажать на кнопку.
Новостей Арсеника боялась тоже.
Это вовсе не означало, что она перестала желать Ландеру смерти, но и узнавать подробности так, как их обычно освещают в криминальной хронике, не стремилась. Особенно зная, что заказчик – она, а исполнитель…
Именно он, а не Ландер, был той самой причиной, которая заставляла ее сутками торчать в квартире, рано ложиться и спать до обеда, морщиться при виде еды, а на вопросы матери отговариваться плохим самочувствием. Арсеника и правда чувствовала себя нездоровой, словно он что-то с ней сделал. Вернее, что-то у нее отобрал.
А ведь на первый взгляд показался вполне безобидным. Нелепый мальчишка с плохими манерами и пафосными речами. Неудачник. В компаниях сверстников такие часто бывают изгоями. Над ними смеются, а они не понимают причины. Не замечают, как глупо выглядят со стороны и продолжают всех раздражать.
А потом он рассказал ей про гроб. А потом ударил по лицу. А потом…
Воспоминания вызвали судорожный всхлип. Почему она это позволила? Чем думала, когда Дев – собачья кличка, звук плевка – запоем целовал ее там, у себя в кухне? Он ведь даже ей не нравился… Но она не сопротивлялась.
Вкус едва теплого чая внезапно вызвал дурноту. Арсеника поспешно отодвинула чашку и глубоко задышала, пытаясь вышвырнуть из головы слишком яркие картинки случившегося, но они все равно продолжали мелькать. Она тоже целовала его. Развязно, жадно, словно только этого и ждала. Чувствовала металлический шарик пирсинга в его языке, и это было… Словно кто-то выложил в Сеть видео с тихоней-старостой твоей группы, которая предается разврату с двумя престарелыми извращенцами. Или ты возвращаешься домой поздней ночью и видишь соседа – милого мальчика со скрипочкой, вгоняющего иглу шприца себе в вену прямо на лестничной клетке. Только все мерзости, которые узнала Арсеника, касались не кого-то, а ее самой.
Они ненадолго оторвались друг от друга только для того, чтобы он выкурил сигарету, а она допила свое пиво. Но даже тогда у нее не возникло мысли уйти. Затем все продолжилось в комнате.
Арсеника сжала ладонями виски и тихонько застонала. Это все  она помнила до отвращения ясно. Собственные вскрики вперемешку со звуками заставки видеоигры из телевизора. Татуировка под ключицей, которую она видела все время и казалось, что это никогда не закончится: Juc vitae ac necis , затейливая мелкая вязь. «Право распоряжения жизнью и смертью» – перевод она нашла уже дома. И запах. Запах чужого человека – его волос, слюны, пота, этих чертовых чернил – всего того, что она потом долго и ожесточенно смывала с себя в ванной. Терла лицо и шею мочалкой так, словно пыталась содрать кожу.
– Дочь, ты что-то совсем бледная. – На лоб легла шершавая ладонь матери. – Температуры вроде нет…
– Я в порядке, – бросила Арсеника свою дежурную фразу, мысленно возвращаясь в их маленькую кухню с рыжей лампой, светлыми обоями и раскидистым фикусом в кадке.
– Может, хотя бы до магазина прогуляешься? Я хлеб забыла купить. Ну нельзя же совсем без свежего воздуха…
Помедлив, Арсеника кивнула. Воздух. Вот чего ей так сейчас не хватало. Морозный, колкий. Чтобы почувствовать хоть что-то, кроме свинцовой тяжести в голове и постоянного желания спать. Пусть будет холод. Ей нужен воздух…
Вопреки обыкновению, она не стала тратить время на макияж. Накинула пуховик Ники, сунула ноги в ее же разношенные угги и вышла в подъезд, пошатываясь от того, что давно не покидала квартиру и что вообще на это осмелилась.
В почти безлюдном супермаркете Арсеника долго бродила по кругу. Это немного помогало забыться. Выбрав очередной ненужный шампунь и газету для матери, она зачем-то положила в корзинку бутылку вина, хотя терпеть не могла спиртное. Снова обошла все ряды, и только когда внимание со стороны охранника стало совсем неприкрытым, остановилась у полок с хлебом.
Стоило ей протянуть руку за буханкой, как за спиной что-то коротко пшикнуло. Арсеника почуяла неладное, но отскочить не успела – через мгновение ее с головы до ног окатило коричневатой пеной.
Издав гневный вопль, она обернулась. Источником беды оказалась бутылка «колы» в руках меткой кареглазой девицы.
– Прости, я такая неловкая, – проблеяла та, поспешно закручивая крышку. Затем достала из кармана куртки замызганный платок и бросилась оттирать промокший пуховик. Арсеника открыла рот, чтобы высказать засранке все, что о ней думает, но ругательства застряли в горле. Больше всего ей захотелось разреветься. Выхватив платок из рук перепуганной девушки, Арсеника, как смогла, вытерла затылок и шею. Пальцы мгновенно слиплись от сладости.
– Тебе нельзя на улицу в таком виде, там холодно, – дрожащим голосом проговорила эта беда в кислотно-зеленых наушниках. – Я на машине. Если хочешь…
Можно подумать, у нее был выбор.
Едва оказавшись снаружи, Арсеника подумала, что все не настолько критично и она, пожалуй, могла бы дойти до дома сама – особого холода не ощущалось, да и всего-то пара дворов пути. Но стоило только выйти из-под козырька и подставить влажные волосы ветру, как выдержки едва хватило на то, чтобы не сдернуться в несолидный бег до обещанной тачки.
Назвать этот транспорт по-другому язык не поворачивался – девчонка наверняка унаследовала его от деда, если не прадеда. Кузов до дыр разъела ржавчина, а сев в салон, Арсеника начала всерьез опасаться, что пол под ее ногами провалится до асфальта вместе с засаленными креслами. По дороге они тащились со скоростью усталого пешехода. Когда нужно было пропустить встречную машину, «Волга» со скрежетом запрыгивала на бордюр и останавливалась. Двигатель глох, девчонка ругалась и дергала ключ зажигания. Трогались с рывком, от которого Арсеника билась затылком о подголовник, и ехали дальше. Несколько раз свернули не туда, и наконец, когда она окончательно психанула и заявила, что дальше пойдет пешком, нужный дом как по волшебству оказался рядом.
Выйдя на улицу, Арсеника с трудом удержалась, чтобы не броситься целовать землю. Она отмахнулась от извинений придурошной девицы и широко зашагала к подъезду в мечтах поскорей оказаться под горячим душем и вместе с остатками газировки смыть с себя воспоминания об этом случае.
Она пошарила по карманам и поняла, что забыла дома ключи. Впрочем, это было нестрашно – мать, кажется, никуда не собиралась.
Арсеника набрала номер квартиры на домофоне.
– Кто?
Странно, что она спрашивала. Можно подумать, есть варианты.
– Я, – ответила Арсеника, переступая с ноги на ногу. Холод отвоевывал себе все больше пространства под ее курткой.
– Кто «я»?
– Вера!
Да что же это за допрос с пристрастием? Сколько можно? Она потянула за ручку, но мать не открывала. А после сказала то, от чего у Арсеники подогнулись колени:
– Вера уже дома. Вы, наверное, ошиблись.
Только она собралась возмутиться, дверь подъезда распахнулась и выпустила парня с собакой. Воспользовавшись моментом, Арсеника нырнула внутрь. Пока поднималась в лифте, сочинила целый монолог, которым собиралась высказать матери все, что думает о ее глупых шутках. Бросилась к двери, нажала кнопку звонка и не отпускала до тех пор, пока не услышала голос.
– Уходите! – Мать по-прежнему не открывала, словно боялась ее увидеть. – Говорю вам, Вера – дома! Если вы не уйдете, я позвоню в полицию!
– Совсем, что ли, тронулась? – проорала она в ответ. – Ты сама меня в магазин послала! – И снова со всей силы надавила на звонок. Когда палец заболел, она заколотила в дверь ногами. Изнутри не доносилось ни звука. Окончательно обессилев, Арсеника привалилась плечом к стене и прислушалась.
– Да, – говорила мать, явно не отходя далеко от двери, – да, кто-то пытается проникнуть в квартиру…
– В психушку позвони! – со злостью выкрикнула Арсеника и бросилась вниз по лестнице.
Выскочив на улицу, саданула кулаком по домофону и застыла, прислонившись лбом к холодному металлу входной двери.
Даже не верилось, что все это действительно с ней происходит. Безо всяких объяснений ее только что выставили из собственного дома. Вещи, деньги, документы Ники – все осталось там, внутри.
Сейчас у Арсеники не было ничего, кроме того, что на ней. И в городе она никого не знала.
Отступив на несколько шагов и запрокинув голову, она отыскала взглядом окна своей квартиры. Какого черта произошло у матери в голове за тот час, что ее не было? Что там у нее за Вера?..
К утру наверняка одумается. Но до утра нужно было где-то перекантоваться.
Снежные крупинки, подхваченные ледяным ветром, больно впивались в лицо и шею. Опустив голову, Арсеника побрела прочь от родного подъезда. Мимо прогрохотала ржавая «Волга». Щурясь от летящего в глаза снега, Арсеника посмотрела ей вслед и вдруг ускорила шаг, озаренная внезапной идеей.
– Стой! – крикнула она и бросилась вперед по тротуару, размахивая руками в попытке привлечь к себе внимание. Ее заметили. Тяжелая машина притормозила и некоторое время катилась по дорожной наледи, пока не замерла в отдалении, дымя выхлопной трубой. Арсеника и сама несколько раз поскользнулась и чуть не упала, пока не вцепилась в ручку передней двери и не забралась на пассажирское сиденье, которое на этот раз показалось не таким уж грязным.
– Подвези меня, пожалуйста, снова.
Темноволосая девчонка стянула с головы наушники и вопросительно подняла брови. Энтузиазмом при этом явно не пылала.
– Я ошиблась. Мне нужно не сюда. Поможешь?
Тяжело вздохнув, та передернула рычаг коробки передач. Внутри что-то подозрительно хрустнуло.
– Показывай дорогу.

Арсеника даже представить не могла, что сама, по доброй воле явится туда, где потеряла себя. Но мысль о том, что придется ночевать на вокзале или, еще хуже, прямо на улице, внушала гораздо больший ужас, чем перспектива провести ночь в квартире Дева.
Она больше не позволит ему к себе прикоснуться.
Только бы впустил…
Цепенея от неприятных воспоминаний, которые вызывало здесь все, начиная от крашеных в зеленый стен и заканчивая тухлой вонью на лестничных клетках, Арсеника поднялась на нужный этаж и замерла перед той самой дверью. Вдохнула. Выдохнула. И позвонила.
Сквозь приоткрывшуюся щель из полумрака квартиры потянуло дымом сандаловых палочек. Атмосфера недавнего унижения возвращалась последовательно и неумолимо, и главный ее источник в поношенном спортивном костюме – низко расстегнутый воротник куртки позволял разглядеть вязь татуировки – стоял сейчас в дверном проеме. Черные волосы парня топорщились вокруг сдвинутого на затылок оптического прибора, похожего на стимпанковые очки-гогглы.
– Привет, – сказала она первой, потому что Дев здороваться не спешил. – Впустишь?
Он сдвинул ее в сторону и окинул взглядом лестничную клетку. Убедившись, что Арсеника пришла одна, кивнул и посторонился.
– Ты со своим?
Только сейчас Арсеника поняла, что руку по-прежнему оттягивает пакет с вином и хлебом. Протянув его Деву, она начала снимать куртку.
Квартира тонула в полумраке. Единственным светлым пятном была кухня – оттуда по коридору разливался белый больничный свет, и именно туда с дрожью внутри направилась Арсеника. Дев сидел за столом, заваленным проводами, обрезками проволоки и деталями неизвестно чего. Снова нацепил свои высокотехнологичные очки, которые, скорее всего, были обыкновенной лупой, и пристально разглядывал лежащую перед ним микросхему, периодически тыкая в нее паяльником. От раскаленного конца прибора поднимался резко пахнущий дымок. Все вместе – темнота, резкие тени от лампы дневного света и этот парень с прической безумного ученого, нависший над непонятным механизмом, – выглядело довольно гротескно.
Арсеника присела на край стула и обнаружила стакан с вином. Открытая бутылка стояла рядом. Себе он не налил.
Она сделала глоток, поерзала и кашлянула. Дев продолжал орудовать паяльником молча. От нечего делать Арсеника стянула со стола штуковину, напоминающую сломанные электронные часы, и повертела ее в руках.
– Положи на место!
Надо же, а с виду ничего не замечает…
– А что ты делаешь?
Он посмотрел прямо на нее сквозь эти свои жутковатые линзы, в которых отражался трепещущий яркий блик лампы.
– Оптимизирую конструкцию токоприемников.
И снова уткнулся в работу.
– Дев, послушай…
– М-м?
– Можно, я… – Винная кислинка на языке придавала смелости. Чтобы закрепить результат, Арсеника выпила еще чуть-чуть и быстро договорила: – Останусь у тебя до утра?
Отложив в сторону паяльник, Дев стянул с головы лупу, вытер пол тыльной стороной руки и широко улыбнулся.
– Ого! А ты не слишком торопишь события? Может, для начала просто пообщаемся? Узнаем друг друга получше?
Смешно. Особенно с учетом того, чем закончилась их предыдущая встреча.
– Я не хочу тебя узнавать. – Дев насмешливо вздернул бровь. – Просто мне больше некуда идти.
Его глаза лихорадочно блестели, да и сам он выглядел нездоровым. Румянец, испарина, дыхание хриплое. Все это она отметила прежде чем отвернуться. Но продолжала чувствовать, что он смотрит. Долго. Слишком долго.
– Расплачиваться-то чем собираешься?
Арсеника вздрогнула, как раньше, когда он ее ударил. Кровь прилила к лицу, в ушах зашумело. До боли стиснув зубы и сжав ладони в кулаки, она сделала вид, что пристально рассматривает что-то за окном, а сама едва сдерживала слезы.
Может ли считаться платой то, что он и так уже получил?..
– У меня ничего нет, – сказала она сипло.
– Знаю. Поэтому и спрашиваю.
Нужно было встать и уйти. Вот прямо сейчас, смахнув рукавом со стола несколько его бесценных микросхем. Молча одеться в прихожей, спуститься вниз, с каждым шагом все крепче забывая дорогу обратно, чтобы в конце концов, оказавшись на улице, не суметь вспомнить ее совсем. А дальше брести наугад, задыхаясь от ветра. Глотать стылый воздух и смотреть на чужие окна, за которыми дышат в подушки чужие жизни. Нестерпимо далекие, сонные, теплые – и чужие.
Но она не ушла, потому что не умела бродить в темноте наугад. Ей нужен был кто-то, кто вел бы ее за руку.
– Оставайся. Постель здесь всего одна. Хотя тебя это смущать не должно.
И, помешав ей произнести слова благодарности, Дев тяжело закашлялся.
Весь остаток вечера они почти не разговаривали. Изредка обменивались просьбами что-нибудь подать или принести. В молчании поужинали заказанной пиццей и допили вино. Приняв душ, Арсеника попросила что-нибудь из одежды. Дев достал из сумки и протянул ей черную футболку – слишком короткую, чтобы расхаживать в ней по квартире. Переодевшись, Арсеника сразу же юркнула под одеяло и сжалась на краю надувного матраса. Дев погасил свет, зато включил телевизор. Очередная кровавая видеоигра с рычащими монстрами и грохотом выстрелов. Щелканье кнопок, мерцающий свет экрана. Арсеника постеснялась сказать, что все это ей мешает. Лежала с закрытыми глазами и надеялась заснуть раньше, чем он окажется рядом, но сон все не шел, и, когда она почти собралась с духом в этом признаться, Дев отложил в сторону консоль видеоприставки и вышел из комнаты. Арсеника потихоньку встала, нащупала пульт и убавила громкость звука до минимума.
В кухне брякнуло и зазвенело. Она замерла с широко раскрытыми глазами, прислушалась, но звук не повторялся. Только дверца кухонного шкафа хлопнула слишком громко, затем еще раз, и еще. Словно Дев что-то искал, но делал это очень… неаккуратно.
Арсеника вышла в прихожую, нащупала рукой стену и пошла в сторону кухни, быстро моргая, чтобы глаза поскорей привыкли к темноте.
Дев стоял напротив окна в странной позе – с опущенной головой и вытянутыми перед собой руками. Подойдя чуть ближе, она скорее догадалась, чем увидела – нож. Дев держал его так, словно собирался зарезаться.
– Не надо.
Было слишком темно, чтобы различить выражение его лица.
– Не надо, – повторила Арсеника и приблизилась еще на шаг. Дев казался спокойным, даже равнодушным. – Отдай это мне.
Она протянула руку ладонью вверх, почти коснувшись его сцепленных пальцев, и почувствовала, что они начинают разжиматься, ослабляя хватку.
– Я возьму, ладно?
Арсеника подхватила нож за пластиковую рукоятку и отшвырнула в сторону. Дев продолжал стоять напротив, покачиваясь, и смотрел куда-то поверх ее плеча.
– Зачем ты так?
– Он  меня попросил…
– Кто он ?
Арсеника шептала, Дев говорил в полный голос. Не кричал, не истерил и не бил посуду, но все равно выглядел безумным. То, как  он говорил, и смысл его слов принадлежали сумасшедшему.
– Вон тот. – Слабый кивок в сторону стола, за которым никто не сидел. – Сказал, чтобы я взял нож, лег в гроб… – рассеянный взгляд на пустое пространство пола возле холодильника, – …и убил себя. Ты что, не видишь?
– Гроб тоже здесь? – спросила Арсеника, чувствуя, как опора начинает уходить у нее из-под ног.
– Ты что, не видишь? – повторил Дев, прежде чем упасть на колени, а потом лицом вниз на холодную кафельную плитку.

– Мне по-прежнему нечем платить.
Следовало признаться в этом раньше – прежде, чем сесть в его машину и позволить отвезти себя домой. Но Арсеника спасовала перед выбором между идти пешком или просить у Дева денег на проезд, к тому же, он сам дал понять, что в это утро их маршруты совпадают. Эту поездку она помнила плохо – кроме того, что страшно было до чертиков. Дев гнал как безумный, ни на секунду не снижал скорость, игнорируя светофоры и попутки. Подрезал, проскакивал на красный, ему сигналили, а он только давил на газ и снова нырял из ряда в ряд под депрессивный инструментал, который мог бы стать саундтреком к сюжету о том, как главные герои гибнут в автокатастрофе. Пару раз Арсенике казалось, что столкновение неизбежно. Тогда она закрывала глаза и чувствовала, как от скорости в животе образуется пустота. Но полет продолжался. Иногда она посматривала на Дева и тут же отводила взгляд. Видеть его безумную улыбку было сильнее нее. Можно подумать, у него в запасе имелось несколько жизней, и он собирался истратить одну из них прямо сейчас. Даже когда автомобиль остановился напротив знакомого подъезда, ее все еще продолжала бить нервная дрожь.
– Ты ничего мне не должна. – Кажется, это были первые его слова с той минуты, как оба проснулись, выпили кофе, переоделись и вышли из квартиры. – Если б не ты, меня бы сейчас здесь не было.
Значит, помнит. Она тоже забудет нескоро.
И то, как безуспешно пыталась привести его в чувство, леденея от страха, что он умрет у нее на руках, и от его последних слов, что кроме них двоих там был кто-то еще. Кто-то, кто приказал ему покончить с собой, и Дев – ироничный Дев, взрослый и с виду разумный – достал нож и собирался вспороть себе живот с остекленевшим взглядом уже мертвого человека . И то, как тащила его в спальню, лежала рядом, вскакивая от каждого звука, щупала лоб, проверяя температуру, и понимала, что ничем не может помочь. Лекарств не нашлось ни в квартире, ни в его дорожной сумке – она обыскала все, что смогла. Оставалось лишь ждать до утра, то забываясь поверхностным сном, то снова просыпаясь и каждый раз с трудом вспоминая, чья это комната и как здесь оказалась она, Арсеника. Дев изредка подавал голос, и она отзывалась: думала, просит о чем-то, но он бредил – о девушке по имени Ульяна, поездах, чьем-то взорванном автомобиле… и об Игни. Это имя звучало чаще всего остального – без привычной злобы – и если бы Арсеника не знала об их взаимной вражде, то решила бы, что сейчас Дев… Просто умоляет его прийти.
Часов у нее не было – мобильный Ники остался в кармане куртки, и чтобы его достать, нужно было пройти мимо страшной кухни. Арсеника старалась не думать о невидимом гробе, но мысль о том, что он может стать видимым и для нее, корябала изнутри помимо воли. Кошмар этой ночи закончился, как только Дев вдруг сбросил с себя одеяло и вышел, шлепая босыми ногами по полу, с невнятными ругательствами. Поначалу она прислушивалась к доносящимся из кухни звукам, опасаясь, что он снова схватится за нож, даже почти собралась встать и проверить, но сама не заметила, как провалилась в сон.
Проснулась, повинуясь тому же чувству опасности. Вскочила, набросила на плечи одеяло, завернулась в него, словно в кокон, и покинула комнату. Было слишком тихо. Если бы Дев собирался что-то с собой сделать, ему вполне хватило бы времени. На пороге кухни Арсеника заставила себя не закрывать глаза, заранее глубоко вдохнула и… Шумно, с облегчением выдохнула.
Воняло горячей канифолью. Дев сидел на табурете, поджав под себя ноги. Под лампой дневного света его обнаженная спина казалась мертвенно-бледной и блестела от пота. Арсенике вдруг захотелось подойти и провести пальцем вдоль линии его позвоночника, коснуться каждого обтянутого кожей позвонка. Она протянула руку, но тут он обернулся.
Выглядел неважнецки – лоб в испарине, черты лица заострились. Грудь и плечи покрыли бордовые пятна, верхняя губа воспалилась от насморка.
Короткий взгляд, которым Дев одарил Арсенику, нельзя было назвать иначе, как обдолбанным.
Судя по тому, что за окном по-прежнему царила темень, проспала Арсеника недолго. Стараясь не шуметь, она нашла банку растворимого кофе, ткнула в кнопку электрического чайника и осталась стоять в стороне, у плиты, не приближаясь ни к Деву, ни к тем непонятным разложенным перед ним деталям. Не обращая на нее внимания, он ловко зачищал провод за проводом: надрезал ножом разноцветный пластик, а затем быстрым движением снимал его с медной сердцевины, и на столешницу падали красные, желтые и синие куски изоляции. Арсеника налила в чашку кипяток, размешала, вдохнула запах горелых зерен, который всегда казался ей по-домашнему уютным, и снова засмотрелась на ловкие движения его пальцев. Во всем этом внезапно появилось жутковатое, тягучее, густо перемешанное с тревогой, но все-таки удовольствие. Быть здесь. Сейчас. С этим парнем. Не знать, что дальше, никуда не спешить. Молчать…
И когда он поднялся из-за стола, чтобы открыть кран, и начал жадно глотать воду, обдавая себя брызгами, и когда она смотрела на него, с особой наблюдательной жестокостью подмечая все, что делало его до отвращения жалким, и когда с обреченностью поняла, что он продолжает ее волновать – даже сейчас, еще более чем обычно далекий от привлекательности, – Арсеника сделала наконец то, что так долго откладывала и на что не осмелилась ночью.
Она отставила в сторону чашку и пошла переодеваться в свою грязную вчерашнюю одежду, чтобы уехать домой.
Дев, как ни странно, засобирался тоже – по-прежнему не говоря ни слова, – и только после того, как оба вышли из квартиры и он кивком предложил ей сесть в машину, Арсеника поняла, что идти пешком – сегодня, сейчас – не придется, но не спросила об оплате и молчала до тех пор, пока не настало время прощаться.
– Пойду, ладно?
Дев не ответил – откинувшись на спинку водительского кресла, он сидел с закрытыми глазами и незажженной сигаретой в зубах. Решив его не тревожить, Арсеника потянула на себя ручку двери, однако передумала раньше, чем успела ее открыть.
От увиденного она едва сдержалась, чтобы не спрятаться под сиденье.
Из подъезда вышли двое – Никина мама и… Та, другая, при виде которой мир перед глазами Арсеники померк за какие-то доли секунды, словно ночь решила вернуться назад вместо того, чтобы уступить место рассвету.
Они шли, держа друг друга под руки, по обледеневшему тротуару. Асфальт под их ногами блестел в свете уличных фонарей. Ветер гнул черные ветви деревьев, кружил поземку, бил по кузову автомобиля. Арсеника сидела, боясь шевельнуться. Только когда две женских фигуры скрылись за домами, она заставила себя расцепить до боли стиснутые пальцы. Внутри образовалась такая дыра, что Арсеника невольно прижала обе ладони к груди, опасаясь, что они не встретят сопротивления.
– Дев…
– М-м? – Теперь он лежал на руле, уронив голову на скрещенные руки. Повернувшись, посмотрел на Арсенику в упор, и она вдруг поняла со всей безысходной отчетливостью, с печалью ребенка, вернувшегося в детский дом после нескольких дней, проведенных в счастливой семье: во всем этом городе, да что там городе – на лицевой стороне мира, – никому нет до нее дела. Только едва знакомый парень, называющий себя наемным убийцей, не гонит ее от себя. Просто ему все равно, рядом она или нет. Он вообще едва ее замечает.
– Я найду деньги, – произнесла Арсеника. Пыталась говорить твердо, но получилось жалобно. – У меня есть еще один… – Она болезненно сглотнула, последнее слово далось не сразу: – Заказ.
– Половину города выкосить решила?
– Просто скажи – да или нет.
Его голос звучал бесцветно:
– Как пожелаешь.
– Может, тебе будет интересно узнать, кто это. – Ответа она так и не получила, но поспешила договорить: – Ее зовут Ника. Вероника Бородина. Она – девушка Ландера.
Щелчок зажигалки. Струйка дыма в потолок.
– Есть еще кое что. Просто мне некого больше просить…
– Я понял. – Автомобиль рыкнул двигателем, ксеноновый свет выхватил из темноты запертую металлическую дверь подъезда ее бывшего дома. – Оставайся.

Всего лишь роль, но до чего увлекательная! Не думать о деньгах – Арсеника в жизни не держала в руках такой суммы, какую дал ей сейчас Дев. Не думать о времени – никто не позвонит и не спросит, когда она будет дома и где вообще пропадает. Не думать вообще ни о чем – учеба, придирки матери, даже чертов Ландер ушли на изнанку ее памяти. Дев остался в машине и наверняка снова уснул, а она ходила по «Ашану» с незнакомым доселе чувством, что может позволить себе все. Выбирала то, на что раньше и не глядела, брала самое дорогое, не рефлексируя на тему необходимости. В аптеке долго беседовала с фармацевтом, придирчиво изучала инструкции к препаратам, и это тоже было ново, правда, чертовски утомительно, поэтому в конце концов она перестала вникать и согласилась на все, что ей всучили.
Арсеника боялась, что Дев возмутится количеству ненужных покупок, но он не заглянул ни в один из многочисленных пакетов. Молча погрузил их в багажник, откатил пустую тележку ко входу и вернулся за руль – взъерошенный, хмурый и какой-то несчастный. Ей захотелось пригладить ладонью его торчащие волосы, но она сдержалась. Вместо этого пристегнула ремень безопасности и включила магнитолу. Она уже начинала привыкать к тому, что битком набитые пассажирами маршрутки ее не касаются, и вовсю наслаждалась уютом чистого салона, подогревом сиденья и знакомыми улицами, которые бодро пролетали за окном и отсюда, изнутри, уже не казались такими отвратительными, как когда она смотрела на них же сквозь мутные от грязи стекла общественного транспорта.
Ощущение иной реальности не покинуло Арсенику и дома, когда Дев, в несколько подходов перетаскав в квартиру пакеты, ничком рухнул на надувной матрас и перестал реагировать на просьбы. Теперь она хозяйничала на кухне, вернее, делала вид, что хозяйничает, понятия не имея, что делать со всем тем, что купила, но даже самой себе в этом не признаваясь. Решила, что разберется позже, а пока кое-как побросала продукты в холодильник и почувствовала, что устала. Распечатала бутылку виски, о качестве которого могла судить только по ценнику, смешала в бокале с колой и выпила шипучую жидкость жадными глотками. Оказалось неплохо. Добавила, на этот раз изменив пропорции в сторону спиртного. Мысленно произнесла: «За новую жизнь!» Сделала глоток. Получилось еще лучше.
И только после того как по всему телу разлилось нежное тепло, она вытряхнула на ладонь несколько таблеток из тех, что купила в аптеке, взяла стакан воды и направилась в комнату.
Дев вытянулся на матрасе, который был для него слишком коротким, и лежал с закрытыми глазами. Арсеника присела рядом, протянула ему лекарство и воду. Дождалась, пока он напьется, и забрала пустой стакан. Дев снова закрыл глаза, но она не уходила. Спиртное вызвало желание поговорить.
– Кто заботился о тебе раньше? – Арсеника снова с трудом удержалась от того, чтобы к нему прикоснуться.
– В смысле?
– Ну… Кто обычно лечит тебя, когда ты болеешь?
– А, – Дев свернулся в клубок и попытался нащупать одеяло. Арсеника помогла ему укрыться. – Мама.
– Ты живешь с мамой? – Это показалось ей забавным. Хотелось выяснить больше. – А она знает, где ты сейчас? Волнуется, наверно?
– Нет. – Дев говорил шепотом. Комнату заливал свет бледного зимнего дня. От выключенного телевизора змеились по полу провода брошенной игровой приставки. – Я часто уезжаю по работе, она привыкла и ни о чем не спрашивает.
Арсеника положила голову на краешек матраса. Какие все-таки странные у него глаза… Цвет крепкой заварки. И несимметричные – вблизи это было особенно заметно. Наивный, бесхитростный взгляд. Страшно, когда человек выглядит таким себе идиотом, от которого не ждешь ничего, кроме дурацких гримас, а потом меняется за доли секунды, словно в него вселяется бес. Как тогда, в торговом центре, когда она впервые произнесла имя Игни. И после, когда Дев ее ударил. Адская ухмылка маньяка. Злобный прищур. Интересно, кто из этих двоих провел с ней ночь?
От обоих вариантов передергивало одинаково.
– А кем ты работаешь?
– Мы – кучка чуваков, которые взрывают небо, – прошептал он доверительно. – «Точка огня», может, слышала? – Арсеника не слышала. – А фейерверки любишь? Запах пороха. Грохот залпов. Ива, пион, «дождь», римские свечи… Крики толпы. Свет, побеждающий тьму. Пламя рвет ее в клочья, рассыпается искрами и подыхает на огромной высоте. А все смотрят на то, как оно подыхает, и ревут от восторга.
– Круто, – Арсеника не подала виду, что не поверила ни единому слову. Наверняка просто выдумал себе биографию поинтересней. Ивы, пионы… а сам – обычный студент. – Учишься где-нибудь?
– На бюджет не поступил. Летом попробую на платное.
Нет, даже не студент.
– Ты не смотри, что я такой, – пробормотал он, снова закрывая глаза. – С Ландером все по плану. Осталось немного. Нужно кое-что достать. Я уеду ненадолго.
Арсеника мгновенно представила, что останется здесь одна. При свете дня страх перед невидимым гробом несколько померк, но атмосфера застоявшегося в квартире безумия никуда не делась.
– Можно с тобой?
– Как хочешь, – Дев оставался последовательным в своем безразличии. – Через пару часов разбуди. Посплю немного.
И снова она делала вид, что чувствует себя здесь как дома. Сунула свои грязные вещи в стиральную машину. Обнаружила на полочке в ванной черно-белый флакон туалетной воды. Машинально брызнула немного себе на запястье, глубоко вдохнула и задержала дыхание. Словно понюхала лист бумаги, исписанный шариковой ручкой. Было в этом запахе что-то школьное, юное и угловатое, такое же, как сам Дев. Посредственность. Нелепый мальчик, тайком от всех ведущий дневник.
Она вернулась на кухню и тщательно вымыла руки с мылом. Сделала глоток виски с колой. Включила телевизор, радуясь тому, что можно не бояться новостей. На этот раз она узнает обо всем раньше телевизионщиков. Можно сказать, заняла место в первом ряду.
Зря она столько пила… Слабость, голова тяжелая. А ведь еще только середина дня.
Арсеника достала телефон и погуглила «Точку огня». Несколько ссылок имели отношение к пиротехнике. Она быстро пролистала вниз. Международные фестивали. Первые места в Чебоксарах и в Москве. Третье в Каннах – неплохо! На фотографии пятеро мужчин лет сорока в комбинезонах защитного цвета позировали на фоне микроавтобуса с надписью «Разминирование». Что ж, команда с таким названием действительно существует, вот только сомнительно, чтобы Дев имел к ней отношение. Что и требовалось доказать.
На подоконнике растопырил колючие лапы явно не избалованный поливом алоэ. Арсеника плеснула в цветочный горшок воды из остывшего чайника. Поколебавшись, вытащила сигарету из лежавшей тут же пачки. Щелкнула зажигалкой. Курить было противно, но она продолжала понемногу набирать в рот горьковатый дым, который сразу же выдыхала. Держала сигарету не по-женски, а между большим и указательным пальцами. Совсем как Дев.
Дымила до тех пор, пока не затошнило. С непривычки чертов виски в сочетании с табаком вызвал головокружение.
Пошатываясь, она добрела до спальни, легла на матрас рядом со спящим парнем и потянула на себя край его одеяла. Устроилась поудобней и, кажется, задремала, но ненадолго. До тех пор пока его рука не оказалась на ее плече.
Они по-прежнему не открывали глаз, когда искали друг друга в сонном тепле общей постели. Когда встретились губами, свитерами и джинсами. Когда ветер свистнул в щелях оконных рам, взвыла сирена «скорой», на кухне заработал холодильник. Оба плохо понимали, где они и с кем, но главное, этот кто-то был не против. И этот кто-то становился все более настойчивым.
Когда все закончилось, они замерли, одинаково опустошенные, потные, все еще сцепившись и чувствуя друг друга каждым миллиметром тела. Арсеника лежала, уткнувшись носом в ключицу Дева, и понимала – догадалась по его изменившемуся дыханию, по тому, как он отодвинулся, явно собираясь с мыслями, – вот сейчас он скажет. То самое, важное, о чем обычно говорят в таких случаях. Сама она уже готова была наговорить всякого, о чем впоследствии наверняка бы пожалела, но стеснялась признаваться первой.
– Пока тебя не было… – начал он, и Арсеника задержала дыхание. – Я гамал за Сабзиро и прикинь – такой кроссап с разворота зачудил…
Она резко поднялась на локте и уставилась на него с непониманием.
– И жестко вейкнул Соню.
Дев помолчал немного, но оваций так и не дождался. Отбросил одеяло, сполз с импровизированной кровати и поплелся в ванную. Арсеника проводила его взглядом. Оставшись в одиночестве, уткнулась лицом в подушку и закусила губу.
Неоднозначное чувство. Словно встала на колени посреди самой отвратительной лужи и с головы до ног облила себя грязью. Хотя зря она, наверное, загоняется. С башкой у него финиш, но мальчик ухоженный. Шмотки недешевые. Машина. Деньги. Свобода жить как пожелаешь. Может, после, когда все это закончится, у нее тоже появится шанс перебраться в столицу родины? Жестко вейкнул Соню . Кретин. Интересно, о ней он тоже в таких терминах думает? Да и думает ли вообще? Ладно, черт с ним. Может, хотя бы про фейерверки не соврал. Тогда они могли бы взрывать небо вместе – до тех пор пока она не подыщет себе более подходящую партию. Вот только был бы он хоть немного посимпатичнее…
От наволочки едва ощутимо пахло чернилами. Контрольная работа. Невыученные уроки. Снова двойка.
– Ты едешь или остаешься?
Запах усилился. Наверное, половину флакона на себя вылил.
В этот момент стиральная машина писком оповестила об окончании программы, и только тогда Арсеника вспомнила о затеянной стирке.
– Мне нечего надеть. – Дурацкая фраза из шуток про вечно недовольных жен. – Все мои вещи в стиралке.
Дев растерянно взъерошил волосы и оглядел пустую комнату. Видимо, со столь глобальной проблемой ему сталкиваться не доводилось. Не обнаружив в поле зрения ничего подходящего, он сдвинул брови и уставился на свои пластиковые наручные часы.
– Ну-у… Э-э… – Действительно не на шутку загрузился. – Возьми пока что-нибудь из моего… До магазина доедешь. А там решим.

Решение вылилось в долгие поиски банкомата. Оба одинаково плохо ориентировались в огромном торговом центре, куда Арсеника никогда раньше не ездила – далеко и дорого. Выглядели они как попрошайки, забредшие в мир стекла и неона в поисках тепла, чужих кошельков и, возможно, людской жалости. Все еще простуженный, Дев то и дело кашлял, шмыгал покрасневшим носом и кутался в легкую парку. Брюки от спортивного костюма, в которых он ходил дома и не стал переодевать, перчатки без пальцев, тонкая шапочка, натянутая по самые брови и плавающий взгляд – все это плюс его неуверенная походка вызывали живой интерес местных секьюрити. Пока что, впрочем, наблюдали со стороны. Арсеника старалась держаться уверенно, но собственное отражение, то и дело мелькающее в зеркальных витринах, этому не способствовало. Компания Дева ее, конечно, компрометировала, но все было бы плохо и без него. В свитере она тонула, джинсы пришлось подвернуть, в сочетании со всем этим Никины угги, равно как и пуховик с отчетливыми следами вчерашней засохшей газировки, выглядели будто вынутые из мусорного бака.
Когда Дев снял деньги с банковской карты, протянул ей несколько пятитысячных купюр и заявил, что теперь их пути расходятся, Арсеника почувствовала себя немного свободней.
Договорились встретиться у центрального входа, в «Шоколаднице». Арсеника отправилась в одиночестве бродить по бутикам, делая вид, что не замечает косых взглядов продавцов и редких покупателей. На этот раз она внимательно разглядывала ценники, стараясь уложиться в ту сумму, которая у нее была, и выбирала только действительно необходимое – нижнее белье (то, что теперь его увидит не только она, придавало выбору особую ответственность), две пары брюк, теплый свитер и водолазку. На куртку, конечно, не хватило бы, зато остаток вполне позволял прибавить к этому списку бюджетную тушь, бесцветную помаду и крем для рук, чтобы спасти уже порядком обветренную кожу. Выбирать пришлось под неусыпным надзором охранника, который, казалось, только и ждал, что она сунет в карман какой-нибудь яркий флакончик. Арсеника бросала в его сторону раздраженные взгляды, но тот не реагировал. Так и таскался за ней между стеллажами до тех пор, пока она, психанув, не бросила в корзину пачку прокладок и не направилась к кассе, напоследок показав ему вытянутый средний палец.
В кофейню она шла, кипя от злости, в надежде как можно скорее вернуться домой и привести себя в порядок. Влетела в распахнутые стеклянные двери с кучей фирменных пакетов в руках, отыскала глазами своего неказистого спутника и… Едва не развернулась, чтобы незаметно исчезнуть. Но было поздно. Дев уже махнул ей рукой.
За его столиком, прямо напротив, сидел самый красивый парень, какого Арсеника когда-либо видела. Вот так, чтобы в жизни – точно нет. Разве что в журналах. Светлые волосы до плеч, бледное лицо античной статуи с точеными скулами, темные ресницы и брови, печаль во взоре… и вдруг ей стало тоскливо до тошноты. Так, что хотелось зареветь в голос от того, что есть на свете такие, как она и Дев, – никакие. Обычные. Толпа. И есть вот он. Весь словно из другого мира, в который ей, Арсенике, дорога заказана.
Загребая ногами в направлении столика, она чувствовала запах своих немытых волос. Спина под свитером чесалась, щеки пылали румянцем, но в полумраке помещения это, к счастью, было не слишком заметно.
Когда Арсеника села, держась подальше от Дева, где-то на углу, полубог едва мазнул по ней взглядом и сразу же отвернулся. Едва заметно пожав плечами, она уставилась в меню, но не успела перевернуть страницу, как те двое дружно встали и засобирались. Красавчик натянул кожаную куртку с меховым воротником. Дев сунул под мышку непрозрачный черный пакет с чем-то прямоугольным, напоминающим книгу, внутри.
Арсеника поняла, что заказ не состоится.
На подземную стоянку они спустились втроем. Блондин поигрывал брелоком с ключом от авто, но на чем именно он приехал, так и осталось тайной, потому что он все время держался рядом с Девом. Вопреки обыкновению, тот не открыл багажник, не забрал покупки и вообще, похоже, забыл о присутствии Арсеники. Ввалившись с пакетами в салон, она швырнула их на заднее сиденье и громко хлопнула дверью. Та самая «более выгодная партия» уплывала у нее из-под носа только потому, что нарисовалась крайне несвоевременно.
Она оглянулась в поисках Дева и заметила его в зеркале заднего вида. Он стоял, прислонившись к машине спиной, его приятель, на целую голову выше, замер напротив и опирался вытянутой рукой о крышу «Спортейджа». Другой же, свободной, он… Арсеника даже прищурилась, решив, что ей показалось, но нет. Они действительно держались за руки. Красавчик наклонился и шепнул что-то Деву на ухо, тот рассмеялся в ответ, а блондин вовсе не спешил отстраняться и вроде бы погладил Дева по щеке, хотя Арсеника не была в этом уверена.
Похоже, выгодная партия срывалась вовсе не по причине затрапезного внешнего вида одной из сторон, а потому, что сегодня Арсеника играла роль страшной подружки. Той самой, которую берут на свидание третьей, чтобы в нужный момент сказать – я не могу с тобой поехать, потому что вот ей родители велели быть дома в девять.
Когда Дев сел за руль, Арсеника не сдержалась и хмыкнула, в последнюю секунду замаскировав этот звук под кашель.
– Я знал, что ты заценишь. – Смущенным он не выглядел. Пристыженным тоже. – Никитос давно намекает, что был бы не против, но я…
– Но ты?..
– Да что-то… – Вынув из внутреннего кармана пластиковую карту, Дев вытянул руку через опущенное стекло и кинул белый прямоугольник в щель паркомата. – Времени нет.
Она молчала до того момента, как перед ними поднялся шлагбаум. Потом решила уточнить:
– То есть единственная причина твоего отказа – это занятость?
Дев заржал, забыв притормозить перед искусственным препятствием, и машина проскочила его на скорости. Пакеты с заднего сиденья посыпались вниз.
В остальном он ехал на удивление аккуратно, словно опасался привлечь к себе внимание. Встроился в правый ряд и тащился за вонючей маршруткой, не обгоняя. Дворники плавно смахивали снег с лобового стекла. День выдался пасмурный, но все вокруг казалось уютно-сказочным из-за этих кружащихся в воздухе огромных снежных хлопьев, белесых от инея деревьев и одноэтажных частных домиков, мимо которых они проезжали.
– Нет, – произнес Дев, когда Арсеника уже перестала надеяться на ответ, и положил ладонь в черной водительской перчатке на ее колено. – Вторая причина – ты.
Эти слова все еще звенели у нее в ушах, когда они заходили в подъезд и когда поднимались по темной пожарной лестнице – хорошо, что всего лишь на третий этаж. Дев покорно тащил пакеты с вещами и даже свой собственный, полученный от приятеля, с чем-то вроде книги внутри, Арсенике не доверил, хотя она и предлагала помочь. И когда до цели оставался всего один пролет, ее поразила простая, в сущности, мысль. Ничего особо нового, но именно сейчас она поняла, что такими – странно одетыми, грязными, никому не нужными  – они вполне друг другу подходят, нет, они просто созданы друг для друга, и обернулась к Деву, чтобы об этом сказать, но вместо слов обняла его за шею, стянула с его головы дурацкую шапочку и зарылась пальцами в волосы.
Чтобы удержать равновесие, он впечатался спиной в стену и стоял так, с пакетами в руках, только дышал все более шумно, когда она требовательно его целовала, постанывая от нетерпения, затем опустилась ниже, нащупала молнию джинсов и расстегнула ее, готовая сделать все прямо здесь и сейчас.
Этажом выше оглушительно хлопнула дверь. Кто-то спускался по той же лестнице. Арсеника выпрямилась, давясь от смеха. Дев тоже с трудом сдерживался, чтобы не расхохотаться. В обнимку они дошли до квартиры и, едва оказавшись внутри, вернулись к прерванному занятию. И тогда, замирая от ставшего привычным ощущения нечистоты , которое внушала близость с Девом, Арсеника разглядела в себе еще одно, пугающее, новое – желание быть испачканной.
Вещи полетели на пол. Все, кроме того бесценного черного свертка.
– Я сейчас, погоди…
Прошло не больше минуты, как он вернулся из кухни с пустыми руками и изменившимся лицом. Этот стеклянный взгляд Арсеника с содроганием вспоминала с той ночи, когда он едва не зарезался.
– Что? Дев, что случилось? Ты снова что-то видел?
Пройдя мимо нее, он вышел из квартиры. Даже дверь не закрыл. Арсеника не стала догонять. Необъяснимый побег ее задел. Разобравшись с замками и сняв уличную одежду, она потащилась в кухню. Загадочный черный пакет лежал возле мойки. Не удержавшись, Арсеника отогнула край упаковки и заглянула внутрь. То, что она приняла за книгу, оказалось бруском грязно-белого пластилина или чего-то вроде. Непонятно и скучно. Прежде чем отправиться в душ, она мелкими затяжками выкурила сигарету. Парковка возле дома была пуста.

Божена

– Входи.
Та легкость, с которой Ника оказалась в запертом доме, а потом открыла дверь изнутри, настораживала. Потоптавшись на пороге, Бо сделала неуверенный шаг в сырую темноту. Тысячу раз она проходила мимо этого грязно-коричневого здания и никогда не интересовалась, кому оно принадлежит. Чей-то там бывший особняк выглядел заброшенным. Штукатурка облезла, балконы того и гляди обвалятся во внутренний двор, окна пыльные… Лезть внутрь ей бы в голову не пришло, да и не любила она такие приключения. Мало того, что опасно, так еще и незаконно. Застукают – не знаешь, как оправдываться. На работе она достаточно насмотрелась на покинутые жильцами здания и не находила в них никакой романтики. Только грязь, травматизм и хрустящие под ногами шприцы.
Невероятная же сохранность этого особняка могла объясняться лишь тем, что до недавнего времени его действительно охраняли, правда, сейчас никаких доказательств тому здесь не было. Прямо от входной двери, где стояла Бо, на второй этаж вела деревянная лестница с коваными перилами. От почерневшей лепнины, которая тянулась к потолку и распускалась по углам пышными гроздьями, веяло торжественной траурностью. Задрав голову, Бо разглядывала огромную пустующую розетку в самом центре потолка – должно быть, когда-то на этом месте была впечатляющая люстра. Бо представила, как вспыхивали лампы и множество стеклянных подвесок разбрасывали по стенам разноцветные блики. Дубовый паркет, порядком истертый и, кажется, знакомый с первыми владельцами усадьбы, поскрипывал под ногами, когда Бо осторожно обходила вокруг лестницы и заглядывала туда, где из стены выступал печной короб с витыми заслонками, а чуть дальше, в самом углу, виднелась еще одна дверь. Запертая – Бо убедилась в этом, подергав за гнутую ручку. Странно, что такая музейность прозябает в самом центре города. Сюда бы водить делегации иностранных послов, или устраивать иммерсивные спектакли. Даже сдавать квадратные метры под временные экспозиции чего-нибудь крутого и странного – это лучше, чем шепчущая в дверных щелях пустота, грибок и ползучая плесень.
Ника в одиночестве бродила по второму этажу. Звук ее шагов отчетливо раздавался над головой. Бо вовсе не горела желанием исследовать дом и продолжала топтаться внизу, разглядывая гипсовые завитки на стенах. Наверное, даже если б эта красота едва просвечивала сквозь нецензурные надписи, а по полу перекатывались бы пустые бутылки, Бо не чувствовала бы себя хуже, чем сейчас. Страшно было лишний раз шевельнуться, словно из того угла за печным коробом вот-вот появится укутанная в старинную шаль хозяйка. Или хозяин – владелец заводов, газет и пароходов, вряд ли переживший кровавый 1917-й. И откуда-то сверху, из опустевшего зала, раздастся музыка. Простенькая мелодия музыкальной шкатулки. И девочка засмеется. Аля, подумала Бо, недоумевая, откуда она это знает. А мысль вилась дальше – Аля Каменская… у нее была любимая кукла. Папенька подарил на Рождество, сказал, Armand Marsellie, а она назвала Софи. Вместе с Софи она и бежала, много брать не велели, сказали – как утихнет, вернемся, это же наш дом, они не могут его отнять. Это наш дом …
– У тебя сумка есть?
От неожиданности у Бо кольнуло в сердце.
– Что?
– Нужна сумка. Не прямо же так его нести.
Ника стояла на лестнице с не менее испуганными, чем у Бо, глазами. Одной рукой она держалась за перила, в другой, безвольно повисшей, сжимала пистолет.
– В багажнике должен быть пакет, – осторожно ответила Бо. – Вот только…
Ника спустилась странной виляющей походкой. Кажется, у нее подкашивались ноги. Оказавшись рядом, она медленно села на нижнюю ступеньку и привалилась плечом к стене, словно марш-бросок на второй этаж отнял у нее все силы.
Несмотря на то что эхо мелодии музыкальной шкатулки все еще гуляло по комнатам, Бо пыталась рассуждать здраво.
– Только если меня остановят – а меня остановят  – эту штуку сразу найдут. Поэтому дальше пойдем пешком. Отсюда до Нестерова минут двадцать.
Ника не ответила. Закрыла глаза. Оружие она держала на коленях.
– Ник, – прошептала Бо. – Ты знаешь, кто такая Аля Каменская?
– Аля? Не-а, не знаю, – слабым голосом отозвалась та. – Каменские построили этот дом, снаружи есть табличка. Только инициалы другие – «О. И.» Может быть, Аля – их дочь?
– Наверное, – согласилась Бо, которой захотелось убежать отсюда прямо сейчас. – Как думаешь, что с ними случилось после революции?
– Я читала, что они уехали в Москву. Бросили дом со всей мебелью, а самое ценное замуровали под лестницей.
Бо покосилась в указанную сторону.
– Не напрягайся, – приглушенно усмехнулась Ника. – Клад уже нашли и забрали в музей. А тот, кто его нашел, поплатился за это ссылкой. И вроде бы призраков тут видели… Но это так, байки. Ты ведь не веришь в призраков?
Еще и издевается! После всего, что она узнала за последнюю неделю, Бо была готова поверить во все что угодно, включая эльфов, гномов и крылатых радужных пони.
– Пошли отсюда, а? Не дом, а могила.
– Дом как дом, – не согласилась Ника. Встала, но вместо того чтобы двинуться к выходу, снова начала подниматься по лестнице. Оглянулась и пояснила в ответ на вопросительный взгляд Бо: – Антон так рано не появится. Лучше подождать здесь. Наверху есть диван.
Мгновенно оценив соотношение двух возможных зол – остаться одной внизу или пойти вместе с Никой – Бо поспешила за ней.
Помещения второго этажа не блистали даже былым богатством. Пустые комнаты не радовали глаз ни одной приметой старины, видимо, пострадав от советского ремонта сильнее холла. В одной из них и правда приткнулся к стене продавленный дерматиновый монстр, рядом балансировал на трех с половиной ножках заурядный письменный стол. Его выдвинутый нижний ящик напоминал челюсть питекантропа.
Ника первой уселась на диван, подтянула колени к груди и обхватила их руками. Бо устроилась рядом в надежде хоть немного согреться. От резких порывов ветра потрескивали оконные рамы, в трубах завывало. Бо напрягала слух в попытке различить механическое позвякивание, но единственным звуком был шум непогоды.
– Есми тут нет, – сказала Ника. Если и хотела успокоить, то неудачно – любой разговор о призраках, мертвецах или чертях с ведьмами в этих стенах был заведомо плохой идеей. – Игни с Антоном жили здесь некоторое время. Если бы кто-то и был, то уже отправился бы на изнанку города.
– Я тебя не понимаю.
Это прозвучало недружелюбно, но Бо и не собиралась делать вид, что Ника ей симпатична. Слишком хорошо она помнила выражение лица Машеньки, когда та в спешке покидала больничную палату. Она ведь действительно верила в то, что у них много общего с Антоном-первым (чтобы самой не запутаться, Бо решила называть его так, как сказала Машенька – Игни).
Впрочем, Ника, похоже, ничего не заметила.
– У нас много времени, – произнесла она так же ровно, как и раньше. – Я могу объяснить. Хотя ты наверняка не поверишь.
– Валяй, – согласилась Бо и устроилась поудобней. Сидеть, прижавшись друг к другу плечами, оказалось довольно тепло, и она, согреваясь, понемногу начинала клевать носом.
– Ты как-то спрашивала, почему Игни с Антоном так похожи. Тогда я тебе не ответила.
– Угу.
– Так вот, это потому, что недавно они были одним человеком. Точно так же, как и та девушка, которую ты караулила в магазине, а потом катала по городу, чтобы я смогла вернуться домой, – не моя сестра-близнец.
Бо дернула плечом, что должно было означать удивление.
– Она – это я.
– Ты сама себе противоречишь, – несмотря на полусонное состояние, Бо не оставляла попыток логически положить собеседницу на лопатки. – В то время, как она сидела у меня в машине, ты была уже дома. Иначе кто мне условный сигнал подавал? Три раза свет выключал кто? Твоя мама ничего не знала про этот наш уговор! Значит, ты – это ты, а она – это она. В смысле… Тьфу. Вас двое. И Антонов наверняка тоже. И зря мы тут время тратим, надо идти к нему прямо сейчас и…
Что именно «и», Бо пока что не знала.
– Не понимаешь, – вздохнула Ника. Впрочем, сама Бо на ее месте уже психанула бы, а эта ничего, терпеливая. – Ладно, смотри сюда.
Бо скептически уставилась на полу старенького Никиного пальто, которую та разгладила рукой на коленке.
– Вот это – лицо города. Сторона живых. А вот… – с этими словами Ника перевернула ткань подкладкой вверх, – изнанка. Сторона Есми.
– Мертвых?
– Скорее, неживых. Не все, кто умирает, становятся Есми. Иногда человек не успевает понять, что умер. Или что-то слишком сильно держит его здесь, в нашем мире. И тогда он как бы застревает между жизнью и смертью. Он привязывается к месту своей гибели и не может его покинуть. Это довольно мучительно, потому что Есми по-прежнему чувствуют. Они тоскуют по близким и стремятся существовать, как раньше. Иногда они веками бродят там, где расстались с жизнью. Единственный способ для них прекратить эту пытку – уйти на изнанку города и там заново пережить свою смерть, чтобы освободиться и…
Ника резко за что-то дернула, в ее пальцах оказалась одна-единственная тоненькая нить, едва заметная в полумраке комнаты.
– Перестать быть теми, кем они себя помнят. Утратить прежний физический облик. Получить шанс на новую жизнь… Вот как если разорвать эту ткань на тысячи ниточек и выткать из них новую, непохожую на прежнюю, но состоящую из нее же. Ясно?
– Хм-м…
Услышанное напоминало краткое содержание мистического романа.
– Ну так вот. Есми не могут оказаться на изнанке по собственному желанию, но некоторые люди способны их видеть и отправлять на ту сторону. Другие неживые. Двоедушники. Такие, как Антон, Игни… Или я.
Бо помалкивала. Ее вдруг осенило, что все это – часть какой-то игры, в которую сама Бо угодила по ошибке. Лицо и изнанка города… Неживые… Двоедушники… Звучит как легенда к городскому квесту. А дальше – вот тебе ключ, отыщи Антона Князева, найди локацию и зачекинься , достань предмет, передай другому… Все эти множественные Ники и Антоны, скорее всего, и правда близнецы, а пистолет – бутафория.
– Слушай, я, наверно, домой пойду. Работа, знаешь ли. Рано вставать…
– Иди, – легко согласилась Ника. – Пятнадцать суток ареста или лишение прав? Что тебе больше нравится?
Бо тормознула почти у порога. ДТП было настоящим. Такое не подстроишь. Вот тогда-то ее и вписали в сценарий этого чертова квеста – в качестве игрока вслепую…
Где-то совсем недалеко, в одной из соседних комнат, гулко звякнуло. Тишину особняка разорвала уже знакомая хрипловатая мелодия старинного вальса.
– Вы нарочно это делаете? – взвилась Бо. – Ты и твои друзья?
На этот раз страха не было – он уступил место злости и желанию немедленно разоблачить организаторов дурацкой игры. Бо уже готова была пойти туда и своими глазами увидеть того, кто вращает ручку шарманки или что там у него было. Помешала Ника, которая мгновенно оказалась рядом и потащила ее вниз по лестнице. К выходу. Либо она была прекрасной актрисой, либо действительно до смерти испугалась.
– Живые увидят мертвых, – твердила она. – Живые увидят мертвых и захотят стать мертвыми… Только не сейчас, не сейчас.
Оказавшись на улице, Бо решительно бросилась к машине. Теперь уже Ника едва за ней поспевала.
– Ты ведь сказала, что нам лучше пойти пешком, – проговорила она, задыхаясь, когда Бо остановилась возле «Волги» и зашарила по карманам в поисках ключа.
– Да ладно! Думаешь, гаишники не отличат настоящий пистолет от игрушки?
– Это не…
– Слушай, прекрати! Хватит! Я больше не собираюсь…
Краем глаза заметив движение, Бо обернулась. Дуло пистолета смотрело прямо ей в грудь.
– Проверим?
На непрофессиональный взгляд Бо оружие выглядело более чем внушительно. Она медленно отошла от машины и спрятала ключ обратно в карман.
– Опусти, идиотка.
– Ты пойдешь со мной.
– Да пойду, куда ж я денусь. Дура…
Бо развернулась и зашагала по набережной, уже не беспокоясь о возможной опасности.
– Божена, прости!
Ника догнала ее, разбрызгивая ботинками реагентную грязь, и преградила путь. На румяных от холода щеках влажно блестели дорожки слез.
Бо шагнула в сторону. Ника оказалась перед ней снова.
– Прости, ну, прости меня! – повторила она и наспех вытерла ладонью обветренное лицо. – Я не собиралась в тебя стрелять!
– Тебе не кажется, что все вы чересчур… заигрались?
– Это не игра! – простонала ненормальная девчонка. Вцепилась в рукав куртки и потянула дальше, неаккуратно загребая ногами талый снег. – Сама подумай – ты ведь видела того старика на дороге! А потом он исчез.
«И самоубийства, – шевелила извилинами Бо. – Все эти звонки, черт бы их побрал…»
– Хаос уже начался. Люди видят Есми. И это происходит из-за меня.
– Отсюда поподробней, – буркнула Бо, высвобождая рукав и складывая руки на груди, чтобы Нике не пришло в голову снова ее трогать.
– Я нарушила Порядок. Вернулась с изнанки города. Один очень хороший человек принес себя в жертву, чтобы я могла жить дальше. Но та вторая я… – ее зовут Арсеника, почти так же, как и меня, – вернулась раньше. Она жила в моей квартире, ходила вместо меня в институт. Даже моя мама думала, что она – это я…
«Была у меня избушка лубяная, а у лисы – ледяная», – мрачно подумала Бо.
– …Теперь нас двое, а этого не должно было произойти. Нужно все исправить. Игни обещал, что сделает это до того, как я вернусь, но ты сбила его раньше.
– Это он меня сбил, – огрызнулась Бо. – И как, интересно, ты собираешься «все исправлять»? Этим?
Она выразительно посмотрела на карман, в который Ника попыталась спрятать пистолет, – конечно, он туда не влез, загораживать торчащую часть приходилось локтем, – и вдруг замолчала, пораженная внезапной догадкой. То, что пришло ей в голову, было слишком огромным, чтобы там поместиться. Внутренний голос вопил о том, что тему лучше закрыть, но Бо все равно спросила – наперекор здравому смыслу: – Постой. Раз ты вернулась из мертвых, значит, видела, что ждет нас… потом ?
Ника втянула голову в плечи и обняла себя руками.
– Не видела, но знаю.
– Не рассказывай, – поспешно передумала Бо. – Скажи только одно. Просто да или нет.
Огни ярко освещенной набережной вливались в иллюминацию площади. Маршрутки и троллейбусы выезжали на круг, плавно разворачивались и снова терялись в потоке машин. Броуновское движение частиц, разносящее людей по артериям и венам города. Гирлянды ламп вдоль тротуаров. Сияющие сугробы. Хруст снега под ногами. Мерзнущие на остановках прохожие.
– Рай и ад… – Слова выходили наружу в виде облачков пара. – Они существуют?
Смерть затаилась. Вслушивалась в мелодию старинной шкатулки в пустом особняке. Набирала номер экстренной психологической помощи. Склонив голову в черном капюшоне, выглядывала из косых оконных рам сгоревшего деревянного дома и ждала, ждала…
Ника остановилась и посмотрела наверх, на ту часть бревенчатой стены, которая осталась нетронутой огнем. На уровне второго этажа, между двумя зияющими чернотой оконными проемами, висела картинка. Именно висела – рисунок был сделан не на самой стене, а на приколоченном к ней гвоздями куске фанеры. Ника уставилась туда, словно завороженная. Бо не оставалось ничего другого, кроме как встать рядом и, переминаясь с ноги на ногу от холода, тоже задрать голову.
Две черных птицы обнимали друг друга крыльями. Низко склоненные клювы почти касались яйца, которое они прикрывали телами, а маховые перья были неотличимы от наконечников окружающих их копий.
Интересно, кому понадобилось вешать это сюда? Бессмыслица какая-то.
Ника, кажется, считала иначе, потому что разглядывала рисунок с таким видом, будто вот-вот расплачется. Впрочем, насколько Бо успела ее узнать, Ника вообще была странная, и реакции ее – тоже.
– Рай есть, – произнесла она сдавленно. Ну, точно – глаза на мокром месте. – Не такой, как мы себе представляем. Но он есть. За изнанкой города, вверх по течению реки. А вот ад… – Ника сделала шаг к стене, положила на нее ладони и прижалась лбом к кирпичной кладке первого этажа. – Ад – это просто точка зрения.
Бо могла бы с этим поспорить, но не сочла нужным.
– Мне хочется войти внутрь… – продолжала шептать Ника. Она медленно двинулась вдоль дома, ведя ладонями по заиндевевшей поверхности стены, и от тепла ее рук вслед за пальцами тянулись длинные талые следы. – Но я не пойду.
Поначалу Бо решила, что она прикалывается.
Остановившись под одним из окон, Ника не глядя указала куда-то вверх.
– Все случилось здесь.
Кирпичный первый этаж развалюхи от времени наполовину ушел в землю, поэтому сложно было назвать дом трехэтажным. Этот «первый» скорей напоминал полуподвал. Окна тоже стали ниже и заканчивались примерно на уровне груди. Из-за этого Никина поднятая рука не доставала даже до подоконника следующего этажа, который Бо назвала бы скорее первым, чем вторым.
– Решетка, – пояснила Ника. Бо и правда разглядела почерневшие от гари железные прутья.
Но ей по-прежнему казалось, что все это просто глупая шутка.
Ника несколько раз вдохнула и коротко, шумно выдохнула. Она продолжала держаться за стену, словно иначе потеряла бы равновесие.
– Февраль.
Вопиюще переигрывала. Ясное дело, не май месяц.
– Это было в феврале прошлого года. Дочка долго не засыпала. Одиннадцать месяцев. Зубки тяжело резались. Температурила. «Скорую» вызывали. Той ночью тоже – качала ее, пела… Волосики влажные и пахнут… Так пахнут…
Бо сглотнула пересохшим горлом. Даже если Ника все выдумала, ее остановившийся взгляд, пальцы, ласкающие то, что осталось от стены сгоревшего дома, и изменившийся голос выглядели убедительней любого телешоу про экстрасенсов.
– Пела… – повторила Ника и вдруг не своим, низким, грудным голосом вывела мотив колыбельной. В ее глазах стояли непролитые слезы. – Положила сюда… – Обе ладони крест-накрест на груди. – Чтобы согреть. Одеяло подоткнула справа, слева, как гнездо. Обняла… и она затихла. А внизу словно ходит кто-то. Там давно никто не живет, первый этаж год назад расселили. Но я слышала. Тук. Тук-тук. Тук. А потом мы уснули. Дочка сжала в кулачке мои волосы. Чтобы я не ушла…
Ника обернулась к Бо, но смотрела сквозь нее и медленно наматывала на палец светлую прядь.
– Я проснулась от того, что одеяло на нас загорелось. Я сбросила его на пол и оттолкнула ногой. Подбежала к окну… Всего лишь первый этаж, мы могли спастись! Но на окнах были решетки. Я кричала… Мы обе кричали… Малышка не выпускала мои волосы. Вцепилась крепко-крепко! Я пыталась оторвать от себя ее ручки, но она визжала и тянула все больнее… я ругала ее, ругала, а потом…
Ника снова запела без слов, а Бо смотрела и смотрела на рисунок на стене. Ощетинившиеся остриями копья – решетки. Птицы. Яйцо… Разглядев эти новые смыслы, она испуганно зажала ладонью рот.
– Потолок обвалился, – договорила Ника уже своим обычным голосом. – Давай уйдем отсюда, пока я не пошла туда, к ней. Она все еще в комнате.
Бо не пришлось уговаривать дважды. Убедившись, что Ника не отстает, она рванула прочь от обугленных развалин.
Дом на Нестерова, тридцать пять оказался совсем рядом. Буквально пара десятков шагов – и прямо по курсу замаячил покосившийся заборчик. Само здание – двухэтажный деревянный барак, один из последних себе подобных на обрастающей новостройками улице, – не представляло бы особого интереса: сыростью пованивает и еще каким-то компотом; задернутые шторы, голоса, звяканье посуды, внутренний дворик завален снегом, к единственному подъезду в левом крыле протоптана узкая тропинка – если бы не надписи. Строчки выстроились на его дощатых стенах ровно, будто на разлинованном листе школьной тетради. Крупные печатные буквы начинались под самой крышей и заканчивались у фундамента.
Девушки замерли, одинаково щурясь в попытке разобрать слова.
– «Ум тесен, чтобы овладеть собой же», – медленно озвучивала Бо. – «Где же находится то свое, чего он не вмещает?»
– «Ужели вне его, а не в нем самом?» – вторила Ника. – «Каким же образом он не вмещает этого? Великое изумление все это вызывает во мне…» «Исповедь» Аврелия Августина, ничего себе! Мы изучали его на философии. Это та часть, в которой говорится о памяти.
Бо увиденное казалось бредом, но она еще не до конца отошла от недавнего бреда самой Ники, поэтому ответила с запозданием:
– Зря мы сюда пришли. Психушка какая-то. Разве нормальный человек может вот так свой дом разукрасить?
Ника покачала головой и коснулась стены кончиками пальцев.
– Не думаю, что это дело рук жильцов. Похоже на работу художника… Ты только погляди, как красиво! – Бо старательно «поглядела». Если это искусство, то у нее оно не вызывало ничего, кроме изумления. – Он похож на старинный комод под кружевной салфеткой, моя бабушка вязала такие крючком. К тому же, память – это все, что ему осталось.
– Э-э…
– Дому, – коротко пояснила Ника и шагнула в темное нутро подъезда.
Внутри тускло светила единственная лампочка. Пересчитав скрипучие ступени, Бо нагнала Нику, когда та уже давила на кнопку звонка возле двери ближайшей квартиры.
– Да?.. – отозвалась дверь сонным женским голосом. Бо отступила на пару шагов, ожидая, что хозяйка откроет, но никто не спешил выходить навстречу незваным гостям.
– Простите, пожалуйста! Мы ищем одного человека! – Никиной решимости можно было позавидовать.
– Его тут нет, – непререкаемо отозвался тот же голос после недолгой паузы.
– Может быть, вы видели кого-нибудь незнакомого? Нам нужен парень по имени Антон. Мы точно знаем, что он где-то здесь.
– Этажом выше спросите, в третьей. – Дверь все-таки приоткрылась, явив их взорам заспанную женщину в линялом халате. – Там с тех пор как Всеволод Михайлович, царствие ему небесное, упокоился, бог знает что творится. Всю жизнь бобылем прожил, а после смерти вдруг внучка образовалась. Ну и где ж ты раньше-то пропадала, спрашивается? Дед – художник. Талантище. А человек-то какой был… и вдруг эта Лерка-аферистка. Картины его на Покровской продает, в квартире антиквариата – как в музее… Наверное, ничего уже не осталось, все ее дружки растащили.
– Спасибо, – кивнула Ника и отошла. Бо замешкалась под подозрительным взглядом женщины, которая смотрела на обеих девушек так, словно прикидывала, не осложнить ли им жизнь внезапной встречей с нарядом полиции.
– А что… – Натянутая улыбка Бо должна была выражать дружелюбие. – У вас там снаружи за Аврелий Августин?
– Так это… Кружева памяти!
Дверь захлопнулась, оставив на лестничной клетке запах котлет и стирального порошка.
Бо обернулась к Нике с пальцем у виска, но той на прежнем месте уже не оказалось. Пришлось догонять ее снова. Топать на второй этаж, ждать перед следующей дверью, подпирая спиной перила. На этот раз им открыли практически сразу.
Видимо, та самая Лерка, предположила Бо, разглядывая щуплую черноволосую девушку в накинутом на плечи пуховике, но с голыми худыми коленками. Она вышла, покачиваясь, приземлилась на крашеный деревянный сундук, занимающий большую часть площадки. Придвинула к себе консервную банку, полную окурков, достала из кармана пачку сигарет и жадно затянулась. Лестницу заволокло табачным дымом.
Ее идеальное каре подозрительно напоминало парик.
– Вы к кому? – хрипловато поинтересовалась девушка, переводя мутный взгляд с Бо на Нику и обратно. Закинула ногу на ногу, бросила в банку недокуренную сигарету и потянулась за новой.
От звука ее голоса Ника словно очнулась.
– Антон у тебя?
– Ну.
– Позови его. Нам надо поговорить.
Дверь оставалась приоткрытой. Из квартиры доносились странные рычащие звуки.
По хитрому выражению лица Лерки Бо поняла, что сейчас произойдет нечто нехорошее, но не успела приготовиться и вздрогнула, когда та неожиданно зычно рявкнула:
– Тоха! Тащи сюда свою задницу, к тебе пришли! – И зашлась в истеричном лающем смехе.
Снизу понеслась ругань разбуженных соседей. Черноволосая мгновенно успокоилась и посмотрела на обеих так же сонно, как раньше.
– Не слышит, наверное.
Сползла с сундука и потащилась обратно в квартиру, шаркая тапочками. Дверь она не заперла, что можно было расценивать как приглашение войти.
Бо встревоженно оглянулась на Нику. Та все еще ухитрялась хранить спокойствие.
Леркино жилище воняло, словно полуночный бар – поґтом, спиртным и застарелым куревом. Об истинном предназначении форточек здесь явно никто не подозревал.
Едва войдя в прихожую, Бо чуть не грохнулась на пол, зацепившись ногой за что-то твердое. Странные звуки, которые она расслышала с лестничной клетки, усилились. Поняв, что они означают, Бо почувствовала, как кровь прилила к щекам.
– Можно не разуваться, – махнула рукой хозяйка и, словно угадав смятение Бо, врезала ладонью по одной из дверей. – Э! Потише там, у нас гости!
Никакой реакции не последовало. Что же нужно делать с женщиной, чтобы она так стонала…
На кухне кто-то спал, оглашая квартиру душераздирающим храпом. Оттуда разило особенно сильно.
Добравшись до выключателя, Лерка включила свет в длинном узком коридорчике, и Бо смогла наконец разглядеть то, на что постоянно натыкались ее ноги.
Вдоль стен стояли картины. Пышные рамы под золото нисколько не скрывали свою истинную цену и выглядели под стать тому, что обрамляли, – дешевкой. Такие же лубочные пейзажи с кремлем, городскими улицами и безымянными озерами в великом множестве красовались на Покровке, где велась многолетняя вялая торговля этими самыми шедеврами живописи.
С привычной ловкостью протиснувшись сквозь засилье искусства, Лерка первой оказалась в дальнем конце коридора и застыла у входа в комнату. Пропускать гостей дальше она не спешила. Загородила собой дверной проем и поинтересовалась:
– Вы вообще-то давно своего приятеля видели?
– Вообще-то, давно, – Ника приподнялась на цыпочки, тщетно пытаясь заглянуть в комнату поверх ее плеча.
– Короче. Если что, я не при делах. Знать не знаю, где он шляется днем и что за вещество в себя вгоняет, но отходняк после этого жуткий. Я его сюда привезла только однажды. В ноябре. Подобрала на обочине возле Гребного канала. На нем одежда замерзла, как будто он из воды вылез. Если б сразу поняла, что он торчит, не стала бы связываться, а так – подумала, что приличный, просто попал в переплет. Одну ночь он у меня отлежался, потом исчез куда-то. А недавно приполз. Такой, как сейчас. Я здесь ни при чем. Жалко его. На улице он бы сдох. Если честно, то ему и так, похоже, недолго осталось, если с наркотой не завяжет. Он здесь не живет, только ночевать приходит. Просит его привязывать. Сам просит , ясно? Никто его тут насильно не держит…
– Да поняла я, пусти! – не выдержала Ника и, оттеснив девушку, бросилась в комнату. Лерка – за ней, все еще твердя о собственной непричастности. Бо вошла последней и едва сдержалась, чтобы тут же не выскочить обратно в поисках туалета.
Так, наверное, в лагерях смерти пахло. Не в больницах. Не в хосписах. А там, где умирали без лекарств и врачей. Разлагались на ходу. За работой. С куском суррогатного хлеба во рту. Стоя, сидя, лежа. Медленно переставали жить.
Наплевав на приличия, Бо метнулась к окну, взобралась коленями на подоконник и дернула слипшуюся с рамой форточку. В лицо пахнуло морозным воздухом. Вонь никуда не исчезла, только теперь комната скорее напоминала морг.
При виде лежащего парня она поняла, за что извинялась Лерка.
Оба его запястья были примотаны к спинке кровати чем-то вроде бинтов. Такие же крест-накрест обхватывали голову, закрывая глаза и уши. И прямо сейчас Ника торопливо от них избавлялась.
– Он, по ходу, еще и голоса слышит, – шепотом пояснила хозяйка для Бо. – Но вены чистые, прикинь? Я проверяла. Видимо, что-то новенькое. Какая-то адская синтетика…
Почувствовав свободу, парень повернулся на бок и свесился вниз. Бо услышала плеск льющейся на пол жидкости и почувствовала новую волну вони. Она и сама была близка к тому, чтобы попрощаться с ужином прямо здесь и сейчас, но терпела. Старалась дышать пореже и старательно отворачивалась. Скользила взглядом по чернеющему в глубине комнаты шкафу, мольберту возле окна и пустым подрамникам на полу, разглядывала кактусы на подоконнике и потолок с длинной тенью от люстры. Что угодно, только бы не кровать.
Хорошо хоть те, в соседней комнате, затихли.
– Воды принеси, – попросила Ника. Лерка исчезла и практически сразу вернулась.
– Я вообще-то его кормила, – протянув стакан воды, она отошла обратно к Бо. – Когда было чем. Бананы любит. И чай без сахара.
– По утрам уходит, говоришь? На своих ногах?
– Ну… Почти. У меня машина во дворе. Мне все равно на работу надо. В пять утра я его отвожу, куда скажет. Раньше в Парниковом высаживала, а последнее время на Республиканской, там где…
– Больница, – перебила Ника.
Бо сопоставила тоже. Тридцать пятая городская. Та самая, в которой сейчас лежал…
Он же.
Если это и вправду игра, то в реалистичности сценария ей не откажешь.
Антон Князев, которого Ника пыталась заставить сесть то уговорами, то силой, был невероятно схож с Антоном-байкером, ставшим жертвой встречи с машиной Бо. Только выглядел хуже. Покойником он выглядел: глаза закрыты, черты лица острые, мимики ноль – такую «маску смерти» Бо видала не раз. Не все, кого она разыскивала вместе с ребятами из отряда, оказывались живы. Иногда находили тела. Окоченевшие в той же позе, в которой застало, и с такими же, как у этого Антона, восковыми лицами.
Не жилец, подумалось Бо. И вместе с этим – похож, но не тот …
– Давай! – умоляла Ника. – Ну же, давай. Помоги мне…
Он явно слышал, потому что пытался. Сначала сел, обхватив ее обеими руками, – со стороны это выглядело как бесшумная борьба. Потом свесил ноги с кровати. Бо понимала, что помощь была бы не лишней, но не могла себя заставить приблизиться хотя бы на шаг. Не то, что позволить этому  к себе прикоснуться.
– У него были с собой какие-то вещи? – простонала Ника из-под лежащей на ее плече руки Князева. – Куртка, обувь?
– А, д-да… Там. Справа от тебя.
Ника выпустила парня, и он не упал. Неизбежно кренился набок, но дождался, пока она не поставит возле его ног ботинки со стоптанными задниками и не накинет на плечи куртку. Одеть его по-нормальному Ника даже не пыталась.
Наконец оба встали и медленно двинулись к выходу из комнаты.
– Ну, и куда вы теперь? – с деланой заботой поинтересовалась Бо. Это самое вы  возникло не случайно. Собственная однокомнатная квартира – да, не апартаменты, но, по крайней мере, чисто и почти уютно – в виде последнего пристанища умирающего виделась ей хоть и единственным, но далеко не самым приемлемым вариантом.
– Здесь недалеко, – отозвалась Ника, задыхаясь под навалившейся на нее тяжестью. – Тот дом с птицами, помнишь? Нам туда.
Ничего себе, а с виду само милосердие! Развязала вон, одела, обула, а теперь тащит в заброшку на двадцатиградусный мороз. Чикатило с лицом матери Терезы…
– Лучше б ты его пристрелила, раз такая добренькая.
Они вывалились на лестничную клетку, не прощаясь. Правда, этого, кажется, никто и не заметил.
– Он не умрет, – твердо сказала Ника и наконец прикрикнула: – Да помоги ты уже, придержи с другой стороны!
Когда Бо, преодолевая отвращение, обхватила теряющего сознание парня за пояс, Ника глухо договорила:
– Чтобы выжить, он должен начать убивать. И чем скорее, тем лучше.

– Надеюсь, ты шутишь. Скажи, что это была шутка.
Но Ника молчала и по-прежнему держала курс на соседнюю развалюху.
– Тогда… Тогда…
Пока Бо примерялась к тому, чтобы показательно свалить, они добрались до нужного дома и остановились у входа. Дверь была приоткрыта, но заваленный хламом проем оказался слишком узок, чтобы вместить всех троих сразу.
– Что бы ты ни задумала, я отказываюсь в этом участвовать!
– Да пожалуйста. Хочешь уйти – уходи. Прощай, Божена.
Сдув со лба прядь волос, Ника покрепче вцепилась в Антона и сделала несколько шагов к подъезду. Но парень внезапно засопротивлялся.
– Я тоже отказываюсь.
Словно мертвец заговорил. И поднял на Нику взгляд запавших глаз.
– Ты меня не заставишь. Нет.
Ника отступила в сторону так резко, что он не смог удержаться на ногах. Повалился в снег и остался лежать, глядя на нее снизу вверх в точности как…
Ассоциация с покойником становилась слишком навязчивой.
Бо бросилась было на помощь, но Ника не позволила. Загородила лежащего Антона и встала над ним, сложив руки на груди. На ее лицо было страшно смотреть.
– Что ты делаешь с собой? – Именно с такого убийственно-спокойного тона и начинаются самые буйные истерики. – Что ты с Игни делаешь?
Бо не заметила, когда в руках Ники появился пистолет. Увидела только направленное в грудь Князева дуло и инстинктивно попятилась. В голове стучало: «Вот сейчас она выстрелит. Сейчас точно, сейчас точно, точно, точно…»
– Вставай! – голос Ники сорвался. – Вставай. Пожалуйста…
– Да стреляй уже. – Антон уронил голову на снег и равнодушно уставился в непроницаемо-черное небо. – Одним махом двоих осчастливишь. Мы с Игни не против. Давай.
– Князев, ты сволочь! Он  четыре года делал то же самое для тебя. Думаешь, ему  это нравилось?
– Еще как. И нечего головой мотать, мне виднее. Игни кайфовал от этого. Любовался собой. Охреневал от собственной крутизны. Что, не согласна? Он и сейчас такой. Самовлюбленный… отмороженный… ублюдок.
– Игни выкупал твою жизнь!
– Я не просил.
– Это был не его выбор!
– Зато я свой уже сделал.
Встав на колени, Ника попыталась вложить оружие в руку Князева, но Антон не сжимал пальцы. Пистолет так и остался лежать на его раскрытой ладони.
– Иди в дом, – рыдала она, безуспешно пытаясь заставить его подняться. – Иди и убей ее! Ты должен. Тебя для этого оставили жить…
Какую еще, к черту, «ее», если кроме них троих здесь никого нет? 
Бо не успела додумать. Что-то изменилось.
Выбравшись из сугроба, Князев оперся ладонями об асфальт и низко опустил голову. Застыл, будто принюхиваясь или прислушиваясь. Снег ссыпался с его плеч и спины, как со шкуры бездомного пса.
Ника замолчала, видимо, тоже не понимая, в чем дело.
А потом он пополз. Медленно. На локтях и коленях. То ложась грудью на обледеневший тротуар, то снова поднимаясь и рывками двигаясь вперед.
К дому.
– Я слышу ее… – прохрипел он и вцепился в дверной косяк, словно пытаясь остаться снаружи. Но то, что тащило его внутрь, одержало победу.
Ника молниеносно подняла пистолет и рванула следом. Бо осталась на улице одна. Она почти не чувствовала ног от холода. В ушах стояла звенящая тишина.
Она могла вернуться домой пешком. Получилось бы даже быстрей, чем идти до машины, которая осталась возле старого особняка. Хотя лучше б не бросать ее где попало…
Спрятав руки в карманы, Бо сделала несколько неуверенных шагов в сторону. Остановилась. Оглянулась на безмолвную громадину сгоревшего дома. И вернулась.
То самое чувство! То же, что заставляло ее ночами дежурить в службе психологической помощи, а днем расклеивать по городу листовки с фотографиями «потеряшек». Потому что если Божена Лаврова не снимет трубку, не отправится опрашивать свидетелей, не пойдет обшаривать лесную чащу – это будет уже не она. Кто-то другой. Но не она.
И сейчас Бо понимала, что если уйдет, то никто не вызовет сюда полицию, «скорую», МЧС и пожарных – да мало ли что может случиться с этими двумя ненормальными и к тому же вооруженными подростками? Одному и так уже в больницу нужно. А вместо этого он там, в этом страшном доме, наедине с придурошной девчонкой, которую сама Бо откровенно побаивалась.
Однажды она уже предала себя, когда скрылась с места аварии. Ощущение не из приятных.
Вот и сейчас, пытаясь не переломать себе ноги по пути к лестнице и не свернуть шею на сгнивших ступенях, Бо чувствовала себя гораздо лучше, чем когда собиралась уйти.
Ощущение продлилось недолго. До тех пор пока не раздался крик.
Она догадалась сразу – Антон. Никогда не слышала, чтобы люди орали так, будто с них живьем сдирают кожу.
Бо ринулась на звук, уже не глядя по сторонам и под ноги. Пока бежала, перебирала в голове номера телефонов экстренных служб. Затем ввалилась в одну из комнат, такую стылую, словно стен здесь не было вовсе. Глаза не сразу привыкли к темноте. Что-то тяжелое едва не сшибло ее с ног, и она отскочила с воплем, который затерялся в низком утробном вое парня. Он катался по полу, с хрустом приминая телом битое стекло и кирпичное крошево.
Ника стояла неподалеку, Бо увидела ее почти сразу. И только после, когда поняла, что не сможет помочь Антону прямо сейчас, потому что у нее не хватит сил, чтобы его успокоить, а слов он попросту не слышит, она обернулась и заметила еще одну.
Фонарный свет ясно очерчивал фигуру женщины, сидевшей на коленях напротив окна. На ней белела ночная сорочка, спущенная с одного плеча и обнажающая грудь, к которой женщина прижимала сверток с младенцем.
Ребенок не издавал ни звука. Его мать молчала тоже. Короткие вьющиеся волосы скрывали ее лицо, но Бо могла бы поклясться, что та не сводит с нее глаз.
На крик не хватило сил. Из всех желаний осталось только одно – проснуться .
Антон забился в угол и протяжно всхлипывал. Ника опустилась рядом. Взяла его лицо в ладони и удерживала, не позволяя отвести взгляд. Они плакали вместе.
Оружие лежало между ними.
– Это не так сложно, как кажется, – уговаривала она, гладя парня то по щеке, то по волосам. – Игни смог, значит, сможешь и ты.
– Я не Игни, – прохрипел он сорванным голосом. – Никогда не сравнивай. Я – это не он…
– Конечно нет! – мгновенно переменилась Ника. – Но тебе сейчас очень больно, правда? Невыносимо больно. Ты и так терпишь слишком долго. Не знаю, как тебе удается… Игни никогда не выдерживал. Он больше всего на свете боялся этой боли, а ты…
Она на ощупь нашла его руку и накрыла ей лежавший на полу пистолет.
– Ты гораздо сильнее, Антон. Ты такой сильный! Но только подумай – все прекратится, как только ты выстрелишь. Это ведь даже не убийство! Она Есми. Ее место – на изнанке города. Посмотри. Просто посмотри на нее!
Антон мельком глянул на мать с младенцем и сразу же отвернулся. Его лицо исказилось в предвестии нового приступа.
– Она умерла прошлой зимой. Ты всего лишь восстановишь порядок. И боль исчезнет. Не ради Игни. Ради себя. Это не убийство. Стреляй…
«Это не убийство. Стреляй», – продолжала нашептывать Ника, осторожно отступая, когда он медленно поднял руку и прицелился в бессловесную мишень. Та в ответ покрепче прижала к себе ребенка, начала легонько покачиваться и запела, не разжимая губ. Тот же самый мотив…
Так недавно пела сама Ника.
Терпение Бо лопнуло.
– Да что ж вы творите-то, а?
Она шагнула вперед, чтобы закрыть женщину собой – не станет же Антон стрелять в нее! – и попробовать договориться мирно, но оказавшаяся рядом Ника молниеносно выхватила пистолет и, не меняясь в лице, спустила курок.
Вместо выстрела раздался короткий свист. Сквозь дымку тумана, которому здесь неоткуда было взяться, Бо разглядела, как женщина валится на бок. Голова ее откинулась, губы приоткрылись. Левая грудь, которой она только что кормила младенца, так и осталась неприкрытой.
Туго спеленутый сверток выпал и откатился почти к самым ногам Бо. Ребенок должен был плакать, но она этого не слышала. Только монотонный гул, словно Бо с головой ушла под воду, сквозь которую пробивалась последняя колыбельная застреленной матери.
Она расстегнула пуховик. Нагнулась, подняла невесомое тельце и прижала к себе, укутывая полами куртки.
Голос Ники доносился откуда-то издалека.
– Давай. Нужно закончить начатое. Ты знаешь, что делать, я не смогу провести ритуал за тебя. Давай…
Больше Бо ничего не видела. Ведомая Никой, она брела непонятно зачем и куда. Ноги подкашивались, но Бо продолжала идти. Мыслей не было. Вместо них – ощущение тепла под курткой. Удары собственного сердца. И пустота внутри.
– Брось это здесь.
На улице Ника попыталась выхватить у Бо сверток, но та не отпустила. Оттолкнула назойливую помеху локтем и дальше пошла одна.
В машине есть печка. Нужно согреться. Потом найти круглосуточную аптеку, купить еду и пеленки. Вернуться домой. Запереть дверь. Убедиться, что с малышом все в порядке, – а что, если не в порядке?..
Дожить до утра. Утром станет легче.
– Божена, постой. Это просто тряпье. Стой. Да стой же ты!
И вновь она вырывалась из чужих рук. Почему ее просто не оставят в покое?
– Дети не становятся Есми! Чтобы уйти, им не нужна изнанка! – выкрикнула Ника вслед упрямо продолжавшей путь Бо.
Да пошла ты. 
– Не бросай нас, пожалуйста! Антон должен вернуться к Игни! Это важно!
А я-то здесь при чем? 
Было страшно, что ребенок проснется и заплачет. Но еще сильнее пугало, что он не проснется и не заплачет. И под краешком одеяла она увидит мертвое маленькое лицо.
Бо тряхнула головой, отгоняя непрошеные образы. Выйдя на площадь, она ускорила шаг, а затем побежала.
Машина стояла на месте. Да и кому она нужна…
Пальцы не слушались. Несколько раз Бо чуть не выронила ключи. Кое-как вставила в замок водительской двери, повернула. И замерла, остановив взгляд на покачивающемся брелке в виде Спанч Боба.
Одиннадцать месяцев. Именно столько было дочери сгоревшей в пожаре женщины.
Таких детей уже не пеленают. Кажется. И они должны быть тяжелее. Бо замучилась бы тащить.
А этот – почти невесомый.
Она оставила в покое машину. Задержала дыхание. И достала то, что прятала под курткой.
Такое же смутное предчувствие беды настигало во снах. Тех, когда делаешь что-то, а внутри себя уже знаешь, что через мгновение все изменится. И ты провалишься в пустоту. Или побежишь. Или спрячешься, снова предчувствуя близость непоправимого…
Сверток покоился у нее на руках. Слишком неподвижный, чтобы быть живым.
Она осторожно отогнула треугольник ткани. Глянула мельком.
Ника не солгала.
Бо уткнулась лицом в свернутые тряпки и беззвучно рассмеялась.
Не солгала… 
Развязав ленту, она встряхнула одеяльце. Сложила пополам и еще раз так же. Хотела оставить на заиндевелом парапете набережной, но передумала и кинула в багажник, сама не зная, зачем.
Двигатель отозвался сиплым кашлем. «Волга» тронулась с места, натужным скрипом проклиная очередную поездку, но на то, чтобы прогреть ее как следует, не было времени.
Вряд ли они успели уйти далеко. Догонит в два счета.
Голову разрывало слишком много вопросов, чтобы спокойно спать сегодня, и слишком много страхов, чтобы спокойно спать хоть когда-нибудь еще.

Вторчермета, 11.
Вспомнилось, как в далеком детстве родители взяли Бо в гости к своим друзьям. Сначала долго ехали на одном автобусе, потом пересели в другой. Несмотря на весну, город казался семилетней Бо бесконечным и монотонно-серым. Заборы сменялись гаражами и снова заборами. Заводские трубы выливали в небо жирные клубы дыма, которые тянулись так далеко, что начинали казаться облаками. Потом нужно было идти пешком, и Бо молча семенила за руку с мамой вдоль дороги. По обе стороны улицы росли деревья, похожие на воткнутые в землю дубинки великанской армии. Одинаковые девятиэтажки соединялись арками, заворачивали под немыслимыми углами, и номер у них был один на всех, только корпуса – разные. Из-за этого родители долго не могли отыскать нужный. Ругались. Нервничали. А Бо от нечего делать рассматривала многочисленные окна, читала таблички с этим самым «Вторчерметом», и он представлялся ей суровым писателем или героически погибшим солдатом. Наверное, думала она, Вторчермет жил раньше на этой улице. Может быть, даже в этом самом доме (что вполне объясняло его суровость, ведь если каждый день смотреть в окно на деревья-дубинки и дымящие трубы, то, ясное дело, остается только думать, что весь мир такой же мрачный, как они). А потом он ушел на войну и погиб. И никто не рассказал ему, что на самом деле бывают и другие улицы…
И когда Ника, сидя на заднем сиденье «Волги» вместе с замерзшим, но уже не настолько умирающим Антоном, начала рассуждать о том, как они теперь должны искать эту вторую Нику в огромном городе, Бо без тени сомнения сказала – Вторчермета, 11, – потому что именно сюда она привезла Арсенику в тот день, когда помогла Нике вернуться домой.
Что бы они без нее делали?
Свою долю восхищения она, впрочем, так и не получила. Да и черт с ним, с восхищением, почти сразу стало не до него. Антон Князев вышел из машины и направился в сторону больницы. Бо проводила его пристальным взглядом. Прекрасно помнила, как смотрела вслед и думала о том, что вот сейчас он почти не напоминает полутруп, хотя прошло не так уж много времени. Словно смерть той несчастной женщины в сгоревшем доме придала ему сил. Бо отчетливо видела его, шагающего к проходной – и вдруг перестала.
Или все-таки уснула на мгновение? Люди не растворяются в воздухе…
Она спросила об этом Нику. «Люди – нет, – ответила та, – а вторые души могут».
После этого Бо, видимо, все же отключилась, и Ника продолжала отвечать ей во сне. Иного объяснения услышанному Бо не находила.
– Антон перестает существовать, когда просыпается Игни, – вещала Ника-из-сна. – Физическая оболочка второй души – это аванс изнанки города. Антон должен отправлять на изнанку Есми. Только тогда Игни будет жить – таков порядок. Но изнанка милосердна и не заставляет одно тело вкалывать без отдыха. Днем тело Антона тоже уходит на изнанку города, а душа возвращается к Игни. Поэтому они каждую секунду знают друг о друге все. Игни видит Антона во сне, Антон проживает день вместе с Игни… у них общие мысли, общие знания. Боль, которую испытает Антон, утром ощутит его первая душа…
– Просто адовый ад, – пробормотала Бо.
– Он самый.
А потом Ника перестала говорить. И Бо снова спешила к машине. На руках она тащила орущую вертлявую девочку в одних ползунках. Ледяной ветер бил в лицо, пробирал до позвоночника – расстегнутой куртки не хватало, чтобы укрыть ребенка целиком. Бо бежала изо всех сил, но двигаться быстрее не получалось. Девочка всхлипывала все тише. Бо дергала дверцу машины – та не поддавалась, словно примерзшая. Девочка молчала. Бо уговаривала ее потерпеть еще немного, а сама боялась взглянуть на безжизненно лежащую на ее плече непокрытую головку…
– Божена!
На щеке отпечаталась оплетка руля. Бо вскинулась и вернулась на улицу Вторчермета, куда они с Никой приехали после того, как отвезли Антона к больнице, и с тех пор торчали напротив подъезда в стылом салоне машины.
– Кто-то идет!
Ничего удивительного. Утро рабочего дня, на минутку.
Две женщины в шубах и парень. Этот совсем не по погоде… Прыгнул в голубой «Спортейдж», завел двигатель. Из выхлопной трубы иномарки повалил густой белый дым. Парень снова вышел и, приплясывая от холода, начал соскребать щеткой наледь с лобового стекла. Если бы Бо на такой ездила, то тоже не стала бы морочиться с зимней одеждой – ничего не стоит перебежать из тепла в тепло. Но кеды – это уже перебор…
Широко зевнув, она снова зацепила взглядом табличку с названием улицы.
Никакой это не писатель и не боец, а вторичный черный металл. И кому только в голову пришло так его увековечить?
– Может, посвятишь меня в свои грандиозные планы? – Не то чтобы Бо действительно интересовалась помыслами Ники. Просто рассчитывала понять, когда она сможет вернуться домой, поесть, принять горячий душ и завалиться в кровать, чтобы потом обдумать все это безумие на свежую голову.
– Антон принял решение. Он согласился нам помочь.
– Помочь в чем?
– Уб… уговорить Арсенику вернуться на изнанку города. Нужно только выследить ее и узнать номер квартиры. Ночью он будет здесь и проводит ее туда, где ей самое место.
– Вы собираетесь заявиться без приглашения? А что, если она живет не одна?
– Вот для этого мне и понадобишься ты. – С этими словами Ника стащила что-то с пальца и протянула Бо на раскрытой ладони.
Колечко. Довольно интересное, с крупным прозрачным камнем в центре ободка. Похоже, золотое.
– Скажешь, нашла в машине и решила, что это ее. Арсеника клюнет – денег у нее сейчас нет, а кольцо можно сдать в ломбард. Ты завяжешь беседу, напросишься к ней на чай. Заодно выяснишь, чья это квартира. Если все пойдет как надо, остальное случится там. Если нет – подумаем, как выманить ее вечером, когда появится Антон. Ну? Как тебе?
– Просто поговорят?
– Просто поговорят.
Что-то во всем этом смущало, но Бо не могла объяснить себе это неудобное ощущение.
– А если она меня пошлет? – Выходит, правильно сделала, что поинтересовалась планами, – так, невзначай. Похоже, ее вообще не собирались ставить в известность до последнего момента. – Или окажется кристально честной и признается, что ничего не теряла?
Ника презрительно хмыкнула:
– Кто, Арсеника? Я тебя умоляю. Вцепится руками и ногами. А насчет пошлет или нет – Божена, ты ведь психолог! Вот и сделай так, чтобы не послала.
Любимую присказку самой Бо пустили в ход против нее же.
Шмыгнув носом, она приоткрыла дверь.
– Ты куда? – мгновенно напряглась Ника.
– До киоска прогуляюсь. Жрать охота, времени-то уже…
– А-а. Возьми мне тоже что-нибудь. Деньги потом верну.
Знала она это «потом»…
Выбравшись на улицу, Бо с наслаждением распрямила затекшую спину и бодро припустила к автобусной остановке.
По пути ее обогнал голубой «Спортейдж». Выскочил на дорогу прямо перед встречной машиной и мгновенно набрал скорость, мажор голимый.
Бо выкинула его из головы, как только из окошка киоска появились еще теплые пирожки и литр газировки. Она с наслаждением вцепилась зубами в упругое тесто. Сама не заметила, как сжевала три штуки и ополовинила бутылку, едва не забыв про Нику. Сыто икнув, решила, что вернется, пошлет ее к черту и завалится спать. После еды и бессонной, нервной ночи срубало просто немилосердно.
С этими мыслями Бо и дотащилась до стоянки, где заметало редким снежком ее старушку-«Волгу», вползла назад и наткнулась на Нику, которая перебралась туда с переднего кресла.
– Пока ты ходила, она куда-то сдернула из дому, – шепотом поделилась та.
«Да и черт с ней», – мысленно ответила Бо, неизбежно проваливаясь в сон под шуршание пакета в руках Ники и звук ее же жадных глотков. – «Черт бы с вами со всеми…»
На этот раз она стояла посреди выжженной комнаты и смотрела в измученное лицо Князева. Он целился в нее дрожащей рукой, а Ника говорила – «это не убийство, она умерла год назад» – и жевала пирог.
Бо хотела крикнуть, что жива, но вместо этого изо рта вырвалось:
– Ум тесен, чтобы овладеть собой же.
Облизнув пересохшие губы, она попыталась снова:
– Где же находится то свое, чего он не вмещает?
Князев закрыл глаза и выстрелил.
– Ужели вне его, а не в нем самом?! – заорала Бо и проснулась.
Запах пирожков перекочевал в реальность. Шею и плечи ломило от неудобной позы, к тому же Ника больно тыкала ее локтем в бок.
– Возвращается! – Разлепив ресницы, Бо смогла убедиться в этом сама. – Давай быстрей, а то уйдет!
– Господи, как же я тебя ненавижу! – простонала Бо. Оказавшись на улице, она сжала в кармане кольцо и бросилась наперерез девчонке в знакомом пуховике. Той самой, которую она нарочно облила газировкой.
Точной копии Ники.

Арсеника

– Эй! Подожди!
Арсеника вздрогнула и прибавила шаг. Дев запретил выходить из дому одной, но кто такой Дев, чтобы указывать ей, что делать? Едва дождавшись, пока его машина исчезнет с парковки, Арсеника отправилась на поиски терминала. Нужно было кинуть денег на мобильный – хоть какая-то связь с миром! – а просить об этом Дева не хотелось. Снова закатит глаза с таким видом, словно она его грабит. Да и торчать одной в квартире – дьявольски скучно. А в компании невидимого гроба – еще и страшно.
Теперь, когда она кому-то внезапно понадобилась, предупреждение Дева само собой всплыло в памяти. Интересно, мог ли Ландер отыскать ее в такой глуши? Просто удивительно, как люди, живущие в этом районе, сами себя не теряют.
– Да постой же!
Когда до подъезда оставалось всего ничего, между Арсеникой и дверью возникла… О, нет. Только не она!
– Ты что, следишь за мной?
– Делать мне больше нечего, – огрызнулась коза из супермаркета и протянула что-то, зажатое в кулаке. На ее голове красовалась огромная лохматая шапка с кошачьими ушами. – Вот, под сиденьем нашла. Твое? Мне чужого не надо.
Ого-о! Не пять карат, но на безрыбье…
– А я-то думала – где я его посеяла? Спасибо. – Арсеника даже расплылась в неком подобии улыбки. – Оно недорогое. Память о бабушке.
Цапнув кольцо, она быстро сунула его в карман. Если вдруг не налезет на палец, эта беда ходячая сразу просечет, что ошиблась.
Девчонка ухмылялась и не спешила уходить. Неужели надеется на вознаграждение? Сказано же – «недорогое»!
– Слушай, – смущенно заговорила она снова, и Арсеника тут же приготовилась дать отпор. – Можно у тебя водички попить? Мне еще в нагорную часть пилить. Пока к тебе ехала, все пробки собрала. И обратно соберу.
– Ну-у… – Вообще-то, она вздохнула с облегчением. Идея приглашать незнакомку в чужую квартиру не очень ей нравилась, но с другой стороны – это же ненадолго. Да и Дев от стакана воды не обеднеет. – Ладно. Пойдем.
Дальше порога она ее впускать не собиралась. Однако глазом не успела моргнуть, как, стоило только открыть дверь, черноглазая нахалка уже пристроила на вешалку свою «кошачью» шапку и разделась, опередив саму хозяйку.
– Ой. – Сморщив облезший от холода нос, она прошлепала в кухню. Села на табуретку, поджала ноги в толстых вязаных носках. – Как у тебя тут здорово! Уютно… – И обвела взглядом голые стены, желтый от курева потолок и вытертый линолеум пола. – Слушай, а можно чайку горяченького? Если недолго, а то мне еще в нагорную… Ой, я это уже говорила.
Пожав плечами, Арсеника включила чайник.
– Меня, кстати, Божена зовут.
– Арсеника.
На столе стояла вазочка с конфетами. Равнодушный к сладкому Дев к ним не притрагивался, только Арсеника позволяла себе одну штучку в день, после обеда.
Божена же счета не вела.
– Всегда думала, – пробубнила она с набитым ртом, – что у меня редкое имя. Но твое – это нечто!
Сама непосредственность…
Когда чай был готов, она заявила, что для нее это слишком горячо, нужно подождать, пока остынет, и ждала с таким видом, словно намеревалась остаться в гостях навсегда.
– Так ты одна здесь живешь?
Наверняка заметила пустую вешалку в прихожей, кухня тоже не выдавала присутствия двоих. Да и вещей у Дева почти не было.
– С парнем, – сказала Арсеника вызывающе.
– Круто!
Еще бы, сама-то наверняка делишь комнату с родителями и бабушкой. 
– А где он сейчас? На учебе?
– Работает.
– И чай у тебя вкусный!
Чай был обычный, из пакетика. Обилие комплиментов начинало напрягать.
– А тебе не скучно целый день одной?
– Нормально.
– Мой-то, прикинь, днем учится, – тараторила назойливая гостья, – а по ночам бомбит, чтоб за учебу платить… Видимся только по выходным. Еле успеваем в кино или кафе. Чуть-чуть пообщаемся – и снова расстаемся на неделю.
К чему она вообще об этом начала?
В наступившей тишине стало слышно, как в замке входной двери поворачивается ключ.
Арсеника похолодела. Неужели вернулся? А они тут… Ч-черт!
Ничего не подозревающая Божена продолжала трещать:
– Совсем не высыпается, но когда же, говорит, зарабатывать, если не сейчас? А ты счастливая, жить вместе это круто. Квартиру снимаете или своя? Дорого, наверное. Нам никак не потянуть. А во сколько твой обычно домой приходит? А то неудобно будет, если он меня здесь увидит… Упс.
Когда Дев вошел в кухню, потирая замерзшие руки, Арсеника не смогла заставить себя на него посмотреть.
– Уже пришел и увидел. Привет, девчонки!
Ничего себе… Можно подумать, каждый день застает у себя дома незнакомых пигалиц в вязаных носках. Улыбается. Не злится?
Бросив на стол пакет, Дев бухнулся на стул напротив Божены и вытянул ноги.
– Ну и холодища… Кролик, плесни мне тоже чего-нибудь горячего.
«Кролик»?
Это была не отмена, а отсрочка казни. 
На негнущихся от страха ногах Арсеника забрала пакет и выложила содержимое. Хлеб. Сыр. Колбаса. Механически порезав все на тарелку, поставила ее в центр стола. Бросила в чистую чашку еще один заварочный пакетик. Когда наливала кипяток, плеснула себе на руку, но даже не почувствовала боли.
Что он с ней сделает, когда они останутся наедине?
– Спасибо. – Забирая чашку, Дев тепло ей улыбнулся. Арсеника же по-прежнему упорно избегала встречаться с ним взглядом. – Так значит, ты – подруга Ники?
– Да не-ет! – Божена как ни в чем не бывало жевала бутерброд и, казалось, не замечала нависшей над ними обеими беды. – Я недавно подвозила ее на машине, а потом нашла в салоне колечко. Я обычно чужих не сажаю, вот и подумала…
– Честные люди – такая редкость, правда, кролик? – От его подчеркнуто добродушной интонации внутри все леденело. – Ника очень переживала из-за потери. Я уже думал, придется покупать другое, чтоб так не расстраивалась. Давай я тебе компенсирую?
Божена мигом отложила бутерброд и замахала руками:
– Никаких денег!
– Тогда хотя бы… – Поднявшись, Дев открыл один из шкафов и достал оттуда запечатанную бутылку с темно-коричневой жидкостью – одну из тех, что не глядя купила Арсеника, – и поставил ее перед Боженой. Та отнекиваться не стала. – Вот. И кстати…
Он подошел к неподвижной Арсенике и обнял ее за талию.
– Квартира съемная. Да, дорого. Вкалываю, как проклятый. Теперь в командировку посылают. Вечером уеду.
Прижал к себе, щекотнул дыханием шею. Арсеника вздрогнула и попыталась отодвинуться, но Дев держал крепко.
– Платят в два раза больше, – мурлыкал он явно не для нее одной. – Но снова ночь за рулем… Темнота. Одиночество. Растворимый кофе на заправках. Будешь скучать?
– М-м…
– Скажи, что будешь.
Дев склонил голову ей на плечо, шутливо требуя ласки, но она не отреагировала.
При виде их целомудренной нежности Божена резко засобиралась. До самого порога обменивалась с Девом ничего не значащими фразочками, улыбалась Арсенике и явно спешила распрощаться как можно быстрее.
Едва захлопнув дверь, Дев метнулся к кухонному окну. Осторожно сдвинул край шторы и несколько минут наблюдал за стоянкой.
А потом обернулся. От недавнего радушия не осталось и следа.
– Не было у тебя никакого кольца, кролик , – произнес он убийственно-спокойным тоном. – А эти дрова, на которых твоя подруга ездит, с утра у подъезда присохли. Ты куда-нибудь выходила?
– Да, совсем ненадолго. Я подумала…
– Если бы ты подумала , ничего бы не случилось. Но ты даже не попыталась подумать .
– Так ничего ведь и не случилось, – прошептала Арсеника, отступая.
Дев вышел из кухни и сразу же вернулся с ноутбуком в руках. Разложил его на столе, ткнул в кнопку питания.
– Что за история с тем, что она тебя подвозила?
– Это было в тот день, когда я к тебе переехала… – Голос совсем перестал подчиняться. Словно Дев не сидел, уставившись в экран, а в этот самый миг держал ее за горло. – Я пошла в магазин за хлебом. Там столкнулась с этой… Боженой. Она окатила меня газировкой, стала извиняться, предложила подбросить до дома.
– Дальше.
– Я не смогла попасть в квартиру, потому что вернулась Ника. Вспомнила о тебе. Прости, что сразу не…
– Дальше!
– Я вышла на улицу. Божена еще не уехала. У меня не было денег на маршрутку, и я попросила ее отвезти меня сюда.
Пальцы Дева бегали по клавиатуре с такой скоростью, что Арсеника не успевала следить.
– Читай.
Поднявшись со стула, он больно схватил ее за плечо и заставил склониться к ноутбуку. Ткнул носом в экран и так же резко отпустил. Она чувствовала его злость каждой клеточкой тела, и боялась сменить неудобную позу.
Строчки расплывались перед глазами, смысл написанного ускользал. Четко запомнились лишь черно-белые фотографии в красных рамках. Такие периодически появлялись на остановках и досках объявлений.
– Твоя Божена занимается розыском пропавших людей.
– Как… частный детектив? – Арсеника тут же поняла, что сморозила глупость, и втянула голову в плечи в ожидании наказания, но Дев не стал размениваться по мелочам.
– Как волонтер, – пояснил он на удивление терпеливо. – Те убийства прошлой осенью, помнишь?
– Виктор, – прошептала она, чувствуя, как сжимается вокруг невидимое кольцо совпадений, смысла которых она не улавливала.
– Виктор, да. А еще – Игнишн. И чтоб меня кондратий обнял, если они с этой волонтершей ни разу ни пересеклись в процессе.
– Это может быть совпадением… – прошептала Арсеника.
Стоявший за спиной Дев положил обе ладони ей на горло и сжал – несильно, ровно настолько, чтобы она не смогла больше думать ни о чем другом, кроме его пальцев и того, что они сделают дальше.
– Следи за мыслью, – проговорил он бесцветно. – Вероника Бородина возвращается с изнанки. Ее дом взлетел на воздух. Нового адреса она не знает. Зато находит Ландера и эту Божену. Втроем они мутят план по замене тебя на нее. Потом зачем-то снова тебя выцепляют. Приходят сюда. Нагло. Вполне в стиле Игни. Вот только зачем?
– Я н-не знаю. – Дев сжал сильнее. Арсеника начала задыхаться. – Ландер давно хочет меня убить.
– Так и убивал бы раньше.
Он сел напротив и уставился на нее с выражением крайней задумчивости. А она мучительно сдерживала кашель, но он все равно прорывался между жадными, судорожными вдохами, которыми она никак не могла надышаться.
– Расклад таков, – продолжал рассуждения Дев, подперев кулаком подбородок, – что Игнишн сейчас, типа, в логауте. Отдыхает в больничке после лихого заезда по ночному городу. Проблемы живых, знаешь ли. Сотрясение мозга, множественные переломы…
Арсеника этого не знала. Зато теперь ясно, чему она обязана относительно спокойным существованием последнюю неделю.
– И все эти замуты Божены с разговорами про ночные смены неслучайны… Кстати, кролик, что ты делаешь сегодня ночью?
– Я? Ничего, – она снова не понимала, к чему он клонит.
– Вот и хорошо. Потому что у нас с тобой два варианта. Свалить и не рисковать. Или рискнуть, выяснить все, а затем свалить. Твой выбор?
Арсеника промолчала. Выбора у нее не было.
– Тогда мы просто обязаны попрощаться с этим чудесным гнездышком как следует…
Крышка ноутбука захлопнулась, сам он отправился на пол. Арсеника оказалась лежащей лицом вниз на твердой поверхности стола. И коротко вскрикнула, когда Дев рывком за волосы заставил ее до предела возможности выгнуть спину.
Почти поверила, что на этот раз обойдется. Зря.

– Вставай. Нужно все здесь убрать.
Она сидела на полу и безучастно наблюдала за тем, как Дев ураганом проходится по всем шкафам, сметая содержимое в черный мусорный мешок.
– Я не могу.
– Некогда жертву строить, собирайся!
– Я правда не могу. Очень больно.
Дев повернулся. Подошел. Присел напротив и заставил ее поднять голову.
– Если ты прикалываешься, то я… – По мере того как он всматривался, раздражение на его лице сменялось чем-то вроде сочувствия. – Ты серьезно? Хочешь, чтобы я поверил?
Арсеника судорожно втянула воздух. Лавина жалости к себе оказалась мощнее злости, за которую она цеплялась все это время. И хлынула наружу всхлипами, больше похожими на вой.
– Никто… никогда… – Слова царапали горло, когда она их выталкивала. – У меня был только ты.
– Нет. Я бы понял.
– Ника… Это все Ника… – Арсеника давилась всхлипами. – А я ни с кем…
Теперь уже Дев казался по-настоящему напуганным. Обхватил ее руками, прижал к себе. Укачивал, словно маленькую, гладил по волосам. Ее слезы расплывались на плече его футболки пятном, похожим на осьминога.
– Я же не знал, ты ничего не говорила… В первый день ты быстро согласилась, и я подумал… Что у тебя много опыта, понимаешь?
– Я испугалась. – С каждым словом напряжение внутри слабело, но все еще страшно было поверить в эту запоздалую нежность, которая в любой момент могла опять обернуться яростью. – Испугалась, что, если откажусь, ты снова меня ударишь, а потом… Захотела тебя сама.
Арсеника закрыла глаза. Внезапный приступ истерики ее вымотал.
– Встать сможешь?
Двигаться не хотелось, но она попыталась. Ноги не слушались. Внутри жгло от каждого движения.
– Подожди. Я помогу.
Дев поднял ее на руки. И это тоже было непривычно.
Он донес ее до ванной комнаты, опустил ногами на коврик и включил воду.
Если бы сейчас он попытался ее утопить, она не стала бы сопротивляться.
Пока наполнялась ванна, Дев стягивал с покорно стоящей Арсеники свитер и джинсы. Затем разделся сам.
– Не бойся, я больше не сделаю тебе больно, – шепнул он и первым опустился в горячую воду.
Тепло расслабляло мыщцы. Дрожь медленно отпускала. Они лежали, тесно прижавшись друг к другу. Его вдох – ее выдох. Под ладонью Арсеники размеренно билось сердце Дева. Juc vitae ac necis . Право распоряжения жизнью и смертью. По крайней мере одной – точно…
– Почему для тебя это так важно? То, что я сказала?
– Не знаю. Может быть, мать так воспитала. Кому-то пофигу, а мне… ну… – Не сумев подобрать нужного слова, он набрал в горсть немного воды и вылил ее на лицо. – Это значит, что ты – для меня. Только моя и ничья больше. Прости, что не могу ответить тем же.
Зато тебя в богатом опыте не заподозришь… 
– Давай никуда не поедем. Я хочу остаться здесь, – капризно произнесла Арсеника. Она искренне не видела в появлении Божены реальной угрозы. Соображения Дева казались ей притянутыми за уши, а необходимость скрываться – паранойей.
– Поедем, красотка…
Всего лишь неверная интонация – и фантазм по имени заботливый Дев испарился так же стремительно, как и возник. Выбрался из воды, наскоро вытерся полотенцем и слинял, напоследок пожелав ей не страдать фигней, а ползти в комнату, потому что вещи сами себя не соберут.
Лузер чертов, психопат, чтоб его…
Она нарочно долго плескалась в душе, а когда вышла, Дев не только сложил в сумку одежду, но и протер пыль и с невиданным энтузиазмом взялся за швабру. Все это время Арсеника сидела на матрасе, поджав ноги, и делала вид, что увлечена телефонной перепиской.
Да он же счастлив свалить! Эта квартира для него – одна из кучи себе подобных съемных хат. Возможно, худшая. С гробами. Мертвецами. Вирусами ОРВИ.
А для Арсеники это дом. Место, где прекращаются попытки к бегству.
В отличие от нее, Деву было куда бежать.
– Ну, как-то так. – Сдув со лба прядь волос, он огляделся по сторонам с видом победителя. Затем сунул руку под матрас и извлек оттуда лакированную бейсбольную биту. Закинул ее на плечо и подмигнул остолбеневшей Арсенике: – Не забыть бы. А то вдруг игра.
Подхватил сумку и ушел в прихожую, насвистывая себе под нос.
– Машину отгоню и вернусь! – крикнул он перед тем, как захлопнуть дверь.
Арсеника отлипла от матраса. Обошла в момент ставшую нежилой комнату. Засмотрелась в окно. Очнувшись, вышла в прихожую.
Это не твой дом. У тебя нет дома. 
Интересно, зачем Дев собрался переставлять машину, если им предстоит на ней уезжать? До чего же он все-таки странный…
Она собралась проверить, не оставила ли что-нибудь в ванной, но не успела. Мелодично чирикнул звонок.
Еще и ключи забыл.
Все еще с мыслью о ванной она отперла замок – и перестала дышать. На нее смотрели безразличные, мертвые глаза Антона Ландера.
Вслед за ним в квартиру вползла травянистая горечь. Словно ветер подхватил дым погребального костра с брошенными в пламя пучками сухой полыни.
Запах сырости после дождя, запах смерти от одиночества.
– Что тебе нужно?
Он не отвечал и неотрывно глядел ей за спину.
– Почему ты меня преследуешь? Твоя Ника вернулась. Оставь меня в покое!
Ландер поднял руку. Арсеника попятилась.
– Скоро с тобой будет покончено, – произнес чей-то голос. Но не Ландера. Говоривший стоял у нее за спиной. – Тебе недолго гулять.
Арсеника вжалась в стену. Боковым зрением она увидела, что на кухонном табурете сидит, ссутулив спину, патлатый неопрятный мужчина. Водит по ладони лезвием ножа и смотрит вниз, себе под ноги. На длинный деревянный ящик без крышки.
– Странная у тебя куртка, – прохрипел Есми, не оборачиваясь. – На похороны такие надевают.
И вдруг уставился прямо на Ландера подернутыми мутной белой пленкой глазами.
А затем повалился, не меняя позы, головой вниз, прямо в поджидающее его нутро гроба.
В вытянутой руке Ландер держал пистолет с неестественно длинным дулом. Теперь к запаху полыни примешивался еще один – пороха.
– Это не убийство, – сказал он, переводя оружие на Арсенику.
И упал ей под ноги.
– Это игра.
На месте рухнувшего Ландера возник ухмыляющийся Дев с битой наперевес.
– Какая неожиданная встреча! – восхитился он, разглядывая лежащего на полу стонущего парня. Втянул носом воздух, мгновенно помрачнел: – И до ужаса знакомая вонь…
Дев пинком заставил его перевернуться лицом вверх. Крутанул в руке биту, но не ударил. Уставился в темный потолок.
– Твою мать. Это не Игни.
– Как не…
– Да вот так! – взорвался он внезапно. И так же резко замолчал, глядя в сторону кухни. – А там что еще за хрень?
Арсеника посмотрела туда же. Гроб по-прежнему чернел посреди пола. Тело мужчины выглядело так, словно… не успело улечься как следует, прежде чем испустить дух.
– Это ты его, что ли?..
Арсеника замотала головой.
– Ладно. По крайней мере, до глюков не спятил, – пробормотал Дев, подбирая с пола пистолет и засовывая его за пояс джинсов. – Одевайся и жди.
Пока Арсеника пыталась попасть ногами в ботинки, он втащил вяло сопротивляющегося Ландера, или кем он там был, в соседнюю комнату. Вернулся минут через десять. Вытолкнул Арсенику на лестничную клетку, вышел сам и запер дверь на все три замка.
Спустившись по пожарной лестнице, она по привычке свернула к выходу, но Дев удержал ее за руку.
– Не туда.
И со скрипом распахнул дверь, которой Арсеника раньше не замечала. Подъезд оказался проходным.
Они вышли на улицу с противоположной стороны. Машина Дева стояла вдали от фонарей, с торца здания.
– Дверью не хлопай, – предупредил он, когда оба оказались внутри, и оставил свою приоткрытой. Бросил биту на заднее сиденье. Двигатель не завел. – Подождем.
– Если это не Ландер, то кто же? – спросила Арсеника, как только отдышалась. Ее знобило от холода и нервов. И еще она не понимала, почему они медлят и не уезжают прямо сейчас.
Дев действительно никуда не спешил. Достал сигарету, глубоко затянулся. Арсеника нерешительно потянулась к пачке и закурила тоже.
– Вторая душа, – пояснил он, выпуская дым сквозь зубы. – Неживой.
Вторая душа? Неживой?
– Но ведь Ландер…
– Не тупи, ты же сама такой была. Вторая душа Ландера . Он, мать его, по-прежнему двоедушник, только теперь наоборот!
Сквозь мутное лобовое стекло Арсеника смотрела на спящий двор. Детская площадка под снегом, расчищенный тротуар со снежными горами вдоль него и несколько светящихся окон – самая невинная декорация к тому, что планировал Ландер и что в итоге удалось Деву.
Сигарета в ее пальцах мелко подрагивала.
– Что ты с ним сделал?
– Да что я с ним сделаю? Привязал к батарее и забыл выключить утюг. Если утром он не вернется к хозяину…
– Ландер не проснется?
В темноте салона было слышно, как шуршит по крыше мелкая снежная крупка. Из приоткрытых дверей по озябшим ногам тянуло холодом.
– Я б на это не рассчитывал, – первым нарушил молчание Дев и щелчком отправил окурок в сугроб. – Скорее всего, очухается и свалит через Полупуть. Это ведь так называется?
Ей показалось, или из одного из окон потянулась вверх сизая струйка дыма?
– Ты слишком хорошо разбираешься в двоедушии.
– Я слишком хорошо знаю Игни.
Арсеника не успела задать вопрос. От того, что пришло ей в голову вслед за упоминанием Полупути, впору было стреляться.
– Дев, он ведь меня видел. Он видел меня, а значит, сможет…
Не договорила. Так и застыла с открытым ртом. Теперь дым валил жирными клубами, запах гари ощущался даже здесь. Черный столб поднимался высоко в небо и не рассеивался, а превращался в огромное облако, которое должно было быть видно издалека.
Она покосилась на своего спутника. Тот тоже смотрел на пожар, не отрываясь. На его лице читался мальчишеский восторг.
Потянувшись к бардачку, Дев извлек оттуда отвертку. Сжал ее в кулаке, будто кинжал, и выскользнул на улицу.
– Никуда не уходи, – подмигнул он Арсенике и растворился в темноте.
В памяти застряла его напрочь безумная, клоунская улыбка одними губами. Без тени веселья в глазах.
Дев – стопроцентный псих, и это делает его сильным. Он верит в свою удачу, как в Господа Бога, и это тоже делает его сильным. Да, рядом с ним страшно, но без него еще страшней. Вот только все это не имеет никакого значения, потому что Ландер – двоедушник, и нет на свете такой силы, которая смогла бы от него защитить.
Ее просто нет.

Божена

– Почему так долго?
– Значит, надо, – терпеливо ответила Ника, хотя сама глаз не сводила с ярко освещенного окна на третьем этаже.
Бо поерзала, но устроиться поудобней не удалось. Она провела целый день в проклятой машине. Целый чертов день. Попасть домой уже отчаялась и продолжала ныть скорее по инерции.
– А вдруг этот ее приятель вернется? Ох и стремный же он, ты бы видела! С виду – дурак дураком. Поначалу все время лыбился, потом на меня уставился, и у меня мурашки по спине вот такенные поползли. И показалось, что его глазами смотрит совсем другой человек. Или даже не человек, а… сущность. Только не смейся, это капец как страшно!
«Только не смейся» по отношению к Нике было полной бессмыслицей, равно как и весь этот монолог, который она, кажется, пропустила мимо ушей, но Бо не унималась:
– Зато машина у него крутая. Не-а, не помнишь? Вот, а я запомнила, потому что это мечта-а. Двухлитровый дизель, коробка-автомат, подогрев всего, что только можно. Сиденья не то что здесь, – добавила она с особо прочувствованной тоской. Заметив, что собеседница окончательно окаменела лицом, поспешила сменить тему: – А Арсеника – вылитая ты!
– Она и есть я.
На не менее неудачную…
Ну и пусть сидит, как изваяние. Бо, может быть, вообще сама с собой разговаривает. Пытается не замерзнуть. Если б не руль, погрелась бы более радикально – нежданная пол-литровая добыча прохлаждалась под задним сиденьем.
– Как думаешь, долго он еще?
– Сколько нужно, – огрызнулась Ника. – Сама бы попробовала выстрелить в живого человека. Что, запросто?
Выстрелить в живого человека? 
Здравомыслящей частью сознания Бо продолжала верить в то, что все происходящее – чья-то дурацкая игра, а визит Антона в квартиру на третьем этаже – очередной игровой чек-пойнт. Эта идея щитом стояла на пути второй, не столь рациональной части, которая включилась именно сейчас и заставила Бо уставиться на единственное во всем доме светлое окно с неподдельным ужасом.
Это что же – они тут сидят, а там, наверху, кого-то убивают ? Ту светловолосую девушку, которая недавно наливала ей чай?
– Ты говорила, они просто пообщаются, и Антон убедит ее вернуться на изнанку города!
– Это все равно что убедить тебя покончить жизнь самоубийством, – криво усмехнулась Ника. – Причем немедленно, без прощальных записок и надежд на внезапное спасение.
– Но ты же обещала!
– Помолчи. – Ника вскинула ладонь и пригнулась, вглядываясь в окна третьего этажа. – Ты тоже это видишь?
Бо приняла схожую позу. Старательно прищурилась и собралась было ответить отрицательно, но вдруг…
– Горит что-то.
Даже сквозь шторы было заметно, что кухню заволокло дымкой. Но по-настоящему – столбом – валило из приоткрытой форточки соседней комнаты.
Обе не сговариваясь выскочили из машины и застряли у домофона. Ника давила на все кнопки подряд. Ответили не сразу.
– Пожар! У вас в доме пожар!
Они тараторили в два голоса и, видимо, довольно убедительно. Замок пискнул, дверь разблокировалась.
– Где горит-то? – взволнованно спросила потревоженная женщина.
– Третий этаж! – крикнула Бо. – Пожарных вызывайте!
Гарью воняло уже возле лифтов.
Когда добрались до третьего, Ника нажала и не отпускала кнопку звонка квартиры Арсеники. Бо взяла на себя соседние.
Несколько жильцов высыпали на площадку. Заспанные и рассерженные, они быстро убедились, что это не розыгрыш, и поспешили обратно, чтобы взять самое необходимое. Где-то заплакал ребенок, со всех сторон неслись возбужденные голоса. На пожарной лестнице кто-то ругался, не выбирая выражений. Судя по топоту, многие уже покидали дом.
Дышать становилось все труднее.
– У кого-то из соседей должен быть запасной ключ! – осенило Бо, но Ника не спешила ей помогать. Она больше не звонила, а просто стояла, привалившись к двери спиной, с пустыми глазами.
– Антон не может ходить через Полупуть, – сказала она непонятно.
От угарного газа, что ли, в голове помутилось? В общем, толку никакого. Придется самой.
И Бо вломилась в чужую незапертую квартиру. В прихожей плавал дым. Здесь же она нос к носу столкнулась с хозяином – тот держал на руках мальчишку лет пяти и кричал жене, чтобы она бросала все и уходила, но та, видимо, не спешила расставаться с нажитым.
Бо встала прямо перед ним и помахала руками, чтобы ее заметили.
– Соседи не оставляли вам ключи? Там могут оставаться люди!
– Да пошла она!
Его супруга наконец-то выскочила из спальни с баулами в руках. Мужчина вытолкал вон сначала ее, а затем и Бо.
– Здесь ее в лицо никто не видел, только постояльцев бесконечных. Какие, нахрен, ключи?
Про справедливость возмездия и грядущие суды с соседкой она дослушивать не стала. Метнулась к следующей двери – заперто.
– Ушли, – слабым голосом сказала Ника. Бо дернулась к последней. – Эти тоже.
– Значит, и нам пора.
Ника пыталась сопротивляться, но Бо крепко вцепилась в рукав ее пальто и потащила к пожарной лестнице. Кто-то толкнул ее плечом и, не извинившись, пронесся вниз по ступеням. Кто-то с грохотом волок коляску. В доме было много пожилых, и сейчас их родные просили о помощи. Бо поддержала под локоть старушку, тормозившую поток этажом ниже, выслушала ругань тех, кому они мешали пройти, сцепилась с парнем, снимающим все происходящее на телефон и чуть было не потеряла Нику.
Она обнаружила ее уже внизу, на улице, среди тех, кто стоял возле дома, глядя наверх. Окна лизало открытое пламя. Пожарная машина медленно прокладывала себе путь через намертво запаркованный двор.
Бо цапнула Нику за руку и начала пробираться сквозь толпу.
– Надо убрать машину, – проговорила она, тяжело дыша. – Постоишь здесь? Я быстро.
Ника не отвечала. Ее губы совершенно не выделялись на побледневшем лице. Глаза были закрыты.
– Эй, ты чего?
– Голова закружилась…
Бо распахнула перед ней дверь за мгновение до того, как Ника начала оседать на снег. Втолкнула на заднее сиденье, сама забралась за руль.
Снаружи пожарные пытались разогнать зевак. Лопнувший с оглушительным хлопком кондиционер справился с задачей лучше.
Бо нажала педаль газа. Вместо того чтобы плавно тронуться с места, машина вильнула в сторону, прямо на стоящих людей. Перед глазами промелькнуло испуганное лицо – женщина разминулась с капотом буквально на сантиметр. Какой-то мужик долбанул ладонью в стекло. Бо не слышала слов, но прочла по губам – ничего лестного. Мотор заглох. Бо завела его снова, дождалась, пока впереди образуется свободное пространство, и наконец потерявшая контроль «Волга» вывалилась на дорогу. Трясло так, словно за то время, что их не было, колеса заменили на квадратные.
– Да что с тобой такое?.. – пробормотала Бо, высматривая местечко поспокойнее. После того как тряхнуло особенно сильно, она затормозила прямо посреди дороги. Вышла из автомобиля и пнула попавший под ногу снежный ком. Полет сопровождался цветистой руганью.
Долбаный район! Всего-то на полчаса оставила без присмотра – покрышки продырявили…
Денег на эвакуатор не было.
Бо собралась сообщить об этом своей спутнице, вернулась в машину, глянула в зеркало заднего вида… и заорала в голос.
Внутри разило гарью. Уткнувшись лицом в колени Ники, на заднем сиденье лежал Антон Князев. Куртка на нем дымилась, волосы тоже.
– Поехали.
– Откуда он здесь взялся?!
– Поехали! – взмолилась Ника. – Я все объясню по дороге.
– Ненавижу вас! Господи, до чего же я вас всех ненавижу!
Биение сердца отдавалось в каждой клетке тела. Бо чувствовала себя пилотом самолета, терпящего крушение. Точно так же вцепилась в руль, с болью понимая, что прямо сейчас острые края дисков превращают покрышки в рваные ошметки, и шепотом уговаривала свою старушку потерпеть еще немножко. Главное, выбраться на проспект, там станет легче, нужно только отъехать подальше, чтоб никто из этих людей не заметил на заднем сиденье парня в дымящейся одежде, которого раньше не было, и даже мысленно не связал бы его с квартирой на третьем этаже…
Ника ничего не объясняла.
– У тебя получилось. Ты прошел через Полупуть. Ко мне прошел, – ласково шептала она Князеву. Напрасно Бо бросала яростные взгляды в зеркало заднего вида – никто не обращал на нее внимания. – Арсеника…
– Сбежала, – каждое слово он выкашливал через длинную паузу. – С ней Девлинский.
– Девлинский?
– Спроси Игни. Он знает.
– Все! – громко объявила Бо. Воткнула нейтральную передачу и выдернула ключ из замка зажигания. – Поезд дальше не идет. Вход в метро – прямо по курсу. Прощайте.
– Божена, ты обещала…
– Проваливайте, говорю. Оба. Сегодня же пойду в полицию и сдамся. И буду отвечать перед законом, а не перед вами, сирыми да убогими. Все равно машину теперь только на свалку. Хватит, накаталась.
– Я сейчас не об этом. Игни и так бы тебя не сдал. Но ведь ты помогаешь нам не из-за Игни, верно?
О, нет, только не сеанс психотерапии! И как только она вообще это нащупала? А ведь ни в чуткости, ни в проницательности не заподозришь – сидит себе угрюмым балластом да помалкивает. Только Антона своего то бьет, то гладит.
– Ты тоже чувствуешь, что в городе что-то не так. Люди сходят с ума. Рано или поздно это коснется каждого. И меня, и тебя тоже.
Бо предпочла не уточнять насчет музыки, которую слышала в старом особняке. Она вообще не желала вступать в эти опасные переговоры.
– Всех тех, кто сейчас просыпается, – продолжала Ника. – Одевается, завтракает. Гасит свет. Отводит детей в школу или в детский сад. Садится в машину, мерзнет на перроне. Курит на автобусной остановке. Пока что. Покупает кофе с собой. Пока что. Толкается в маршрутке, готовится к сессии, страдает от неразделенной любви. Пока что…
Бо молча кусала губу, а ее внутренний консультант телефона доверия Божена Лаврова подтверждала каждое слово Ники кивком и глядела с укоризной.
– Кто-то из них выйдет в окно. Кто-то ляжет в горячую ванну и уснет в воде цвета собственной крови. Кто-то выпьет незнакомое лекарство. Кто-то откроет газ и сунет голову в духовку. Кто-то позвонит подруге. Матери. Дочке. На телефон доверия. А потом оттолкнет табурет. Кто-то…
– Хватит.
– …будет стоять на мосту над замерзшей водой. На парапете перед потоком летящих машин. На краю платформы перед приближающимся поездом. И говорить. Вроде бы, сам с собой, но на самом деле – с теми, кто уже стоял там раньше. С врачом «скорой помощи» Инессой Алдониной, по вине которой погибла годовалая девочка. С инженером Зинкевичем, многодетным отцом, потерявшим работу спустя сутки после рождения четвертого сына. С несдавшей первую в жизни сессию Аней Орлик…
Последнее имя всплыло в памяти записью из журнала регистрации звонков. Аня Орлик звонила дважды. Не Бо – Машеньке. И вроде бы Турищеву.
– Откуда ты знаешь Аню? – одними губами прошептала Бо, которой казалось, что она уснула в сугробе и замерзла до полусмерти, свихнулась, бредит, галлюцинирует, перебрала с алкоголем, и все это одновременно.
– Пойдем. Я тебе ее покажу. Вернее, Антон покажет. И ты наконец-то нам поверишь.
– Вот еще, – насупилась Бо.
– Решайся. Нам все равно по пути.
Ника со спотыкающимся Антоном вышли из машины, не прощаясь, и скрылись за стеклянными дверями метро. Бо посмотрела им вслед. Делать было нечего. «Волгу» все равно пришлось бы бросить до решения вопроса с утилизацией. И лучше бы дожидаться поезда в тепле подземной станции, чем торчать на остановке здесь, наверху.
Все равно она не с ними. Она сама по себе.
Подземка дохнула в лицо теплом креозота, застонала исчезающим в тоннеле составом.
Желающих куда-то ехать в субботние пять утра нашлось всего трое.
Бо старательно отводила взгляд возле касс, нарочно замешкалась у турникетов и позже, на платформе, тоже держала дистанцию. Вошла в тот же вагон, что и Ника с Князевым, но демонстративно села подальше.
Интересно, с чего вдруг эта ненормальная вспомнила Аню? И почему именно ее? Она же примерно неделю назад звонила. Сказала, что дела плохи, но есть надежда на пересдачу. Что будет готовиться. Что сделает все, лишь бы не возвращаться в свой родной поселок. Этот, как его… Гидроторф? В журнале про это не было – Турищев рассказывал. Со словами, что, мол, тоже не рвался бы обратно, если бы его угораздило родиться в дыре с таким названием. Гидроторф. Депрессуха.
Можно подумать, они-то живут в сердце мира. Кремль, Рождественская, Покровская, а все, что кроме, – такое, как бы это назвать… Abandoned.  Если не рушащееся, то разрушенное. Если не стареющее, то старое. Ни кинотеатры, ни торговые центры не спасают. Канатную дорогу протянули. Метромост. А все равно – едешь по ним и кажется, что путешествуешь с того света на этот. Или наоборот. Даже названия станций словно застряли в прошлом: «Комсомольская», «Ленинская», «Пролетарская». И до сих пор представляется, как толпятся на перронах в ожидании поезда в светлое будущее все эти комсомольцы, пролетарии и ленинцы в обветшавших спецовках рабочих автозавода. Мнутся на краю платформы, вглядываются в темноту тоннеля… «Бурнаковская» – от слова бурлаки , те самые, которые на Волге. На месте «Канавинской» раньше была канава .
А он какому-то Гидроторфу удивляется.
На «Бурнаковской» в вагон вошла девушка в синей дубленке. Выбрала место напротив Бо, прилежно сложила руки на коленях.
Бо мельком глянула на Нику. Сидит. Спина прямая, лицо строгое. Князев рядом с ней выглядит отбросом общества. Весь сжался, голова между коленей, трясется как припадочный. И чего его постоянно корежит? Может, права была Лерка – торчит?
Поезд дернулся и набрал скорость. При остановке состава и отсутствии освещения пассажирам запрещено всматриваться в темноту за стеклом , – вспомнила Бо. Несуществующее правило пользования метрополитеном. Интернет-байка.
Словно в ответ на ее мысли свет в вагоне заморгал. Бо прикрыла лицо ладонью – неисправная лампа раздражала. А когда убрала руку, Ника уже стояла рядом.
– Знакомься, – сказала она, указывая на смирно сидящую девушку. – Это Аня.
Та подняла голову и посмотрела прямо на Бо. Что у нее с глазами? Разве она вообще что-то видит? По телефону она ничего не говорила о проблемах со зрением. В таком случае отчислять ее после первой же несданной сессии было бы как-то… Негуманно.
«Стоп. Это очередной розыгрыш, – догадалась Бо. – Я ведь ни разу ее не видела. Даже по голосу узнать не смогу».
Поезд плавно замедлил ход. «Канавинская».
– Я хочу, чтобы он забрал меня отсюда.
Бо оглянулась одновременно с Никой. Князев сполз под сиденье и лежал на затоптанном полу вниз лицом.
– Я так устала… – всхлипнула девушка в синей дубленке. – Я хочу уйти. Пусть он меня заберет. Пожалуйста.
– Расскажи, что с тобой произошло, – жестко приказала Ника.
– Я опоздала не пересдачу. Всю ночь готовилась. И проспала.
В тот момент Бо смотрела сквозь стеклянную стенку вагона в соседний, на одинокого пассажира. От слов про пересдачу у нее закружилась голова. Чтобы удержаться на месте, она схватилась за поручень.
Поезд тронулся. Девушка повысила голос, перекрикивая шум:
– Я приехала, но было уже поздно! Аудитория заперта! В деканате сказали, что мне поставили неявку и неуд!
Князев дернулся, но не попытался подняться.
– Я спустилась в метро! Было очень много людей! Час пик! Я оказалась на краю платформы.
С этими словами она встала со своего места и двинулась к лежащей второй душе.
– Я торопилась на электричку! Дома у меня родился братик! – прокричала она, опускаясь рядом с ним на колени с удивительной для незрячей ловкостью. – Стояла и думала, какие игрушки ему куплю! А потом… Кто-то толкнул меня в спину.
– Как же ты выжила? – тихо спросила Бо. Ее услышала только стоящая рядом Ника. Ответила тоже она.
– Никак. Анна Орлик умерла три дня назад. – И вдруг бросилась прямо на Бо, обхватила руками и закрыла ладонью ее глаза. Зашептала в самое ухо: – Не смотри, не надо смотреть! Игни никогда мне не разрешал!
Бо задергалась, но Ника вцеплялась все крепче. И вдруг отпустила.
Станция «Московская». Уважаемые пассажиры, при выходе из вагона не забывайте свои вещи. 
Двери разъехались, впуская людей. Ника с Антоном стояли снаружи. Девушки в синей дубленке нигде не было.
Бо выскочила в последний момент. Чтобы попасть в центр, нужно было пересесть на другую ветку, но привычного москвичам или петербуржцам перехода здесь не было. Дополнительные пути разрезали платформу пополам.
– Ну и что, что вы пытались мне доказать?
Скорее всего, слепая просто перескочила из вагона в вагон, иначе Бо бы ее заметила.
– А то, что ты говорила с покойницей, ничего тебе не доказывает?
Бо беззвучно выругалась и вытащила из кармана куртки телефон. Рассерженно поелозила пальцем по экрану, заранее зная, что ничего не найдет.
Прямо перед ней и за спиной с лязгом и грохотом разъезжались встречные поезда.
И Бо нашла.
Глаза девушки с фото не были подернуты белой пленкой. Только этим она отличалась от той, что сидела в вагоне.
Бо не стала читать, достаточно было пролистать заголовки. Самоубийство. Самоубийство. Самоубийство…
Когда она снова подняла голову, ни Антона, ни Ники рядом уже не было.

Домой она вернулась, словно из долгой поездки – с той же опустошенностью и бешеным желанием помыться. Но не успела скинуть провонявшие дымом шмотки, как заиграл монофонический рингтон на мотив «The Godfather Waltz» – кто-то звонил по городскому.
Суббота. Половина восьмого утра.
– Компот вам в рот, – прошипела Бо, добираясь до телефона на одной ноге. Со второй одновременно стягивала штанину джинсов. И рявкнула в трубку так, чтобы звонивший наверняка понял свой провал: – Да!
– Э-э… Здравствуйте, – несколько озадаченно произнес женский голос. – Божена?
– Да, – повторила она сухо.
– Могу я услышать Веронику?
Настала очередь Бо чередовать междометия в попытке въехать, какого черта здесь происходит.
– Это ее мама.
Все равно ничего не понятно.
– Вероника предупредила, что останется у вас на ночь. Она еще не ушла?
А вот так понятно…
– Нет! – Отражение Бо в зеркале напротив выглядело придурковато. Могла бы и не трудиться строить такую умильную рожу, все равно ее некому было оценить. – Мы вчера допоздна засиделись, Ника еще спит. Может, что-нибудь ей передать?
– Попросите, чтобы не задерживалась. Я волнуюсь. И… Спасибо. Кажется, моя дочь наконец-то попала в хорошую компанию.
Повесив трубку, Бо снова уставилась в зеркало. Надула щеки, с шумом выпустила воздух. Кабы знать, что там у Ники сейчас за «компания»… Хоть бы предупреждала!
Когда сама Бо еще жила с родителями и пыталась провернуть такой же трюк с ночевкой у подруги, то всегда палилась на какой-нибудь ерунде.
А впрочем, не ее трудности.
Душ и сон. Вот что такое сейчас «ее трудности».
С первым она справилась наскоро, едва удерживая глаза открытыми. Переоделась в домашнее, натянула теплые носки, заварила чай из пакетика и забралась под ватное одеяло. Пристроила чашку на пол возле кровати и заснула быстрее, чем убрала руку. Провалилась вникуда. Без сновидений. Только вдалеке что-то дребезжало. Не слишком навязчиво, чтобы из-за этого просыпаться. Поначалу  не слишком. Но звук нарастал.
Пока не превратился в чертов дверной звонок.
Этот мир категорически не желал оставлять ее в покое!
Со словами, знания которых она в себе не подозревала, Бо выдернула себя из-под одеяла и дотащила до входной двери. Разлепив одно веко, глянула в глазок. Лексикон нецензурной брани обогатился еще парой только что придуманных выражений.
– Божена, прости нас, пожалуйста!
Румяная от мороза Ника принесла с собой уличный холод и осточертевший запах пожара. Но гораздо хуже был тот, кого она с собой привела.
В тесной прихожей Бо он казался слишком высоким. Даже стоявшая рядом Ника доставала макушкой только до его плеча, что уж говорить о Бо, которая в момент ощутила себя карлицей.
– Уже выписали? – спросила она неловко, ни к кому конкретно не обращаясь. Видеть в своей квартире именно его было странно и отчего-то страшно.
– Игни сам ушел из больницы. Сегодня ночью кое-что произошло, но об этом позже… Тут такое дело – Игни, он… Жил в том же доме, что и я. У соседки. Но нашего дома больше нет.
Бо переводила тяжелый взгляд с одной на второго, мысленно посылая обоим лучи зла.
– Можно он останется пока у тебя?
Так и знала. Все всегда заканчивается именно этим. «Бо, ты все равно живешь одна. Можно я останусь у тебя? А можно я приведу с собой десять вонючих бомжей, и мы устроим тут адскую оргию? Ты же одна, какая тебе разница?»
Ладно, с последним перегнула. Бомж был всего один и чуть менее вонючий, чем тот, с которым она недавно распрощалась в метро. Зато здоровенный, угрюмый и в гипсе.
– Это ненадолго, – поспешно уверяла Ника. – Мне надо маму как-то к нему подготовить… Кстати, можно от тебя позвонить?
Не дожидаясь согласия, она цапнула трубку и защебетала о том, что уже выезжает и скоро будет.
Она-то будет, а с этим  что делать?
«Этот» продолжал стоять истуканом, несмотря на предложение войти, и, похоже, чувствовал себя не менее скованно, чем хозяйка квартиры.
– Спасибо, что прикрыла, – Ника лучезарно улыбнулась и действительно вознамерилась исчезнуть. – Я скоро вернусь. Дома покажусь, скажу, что в институт, а сама сразу к вам. Не скучайте!
И повернулась к своему Игни, что-то зашептала ему на ухо. Он не дослушал, рывком притянул ее к себе и вдруг начал целовать – без смущения и с такой жадностью, что Бо отвернулась и покраснела, словно это она без спросу вломилась в чужую спальню, а не они – в ее. Ушла на кухню, но все равно слышала все их вздохи и шорохи. Жизни радуются, фашистики. Бедная Машенька, надо ж было так попасть… Ведь с самого начала было ясно, что парень не про нее. Вот Нике – в самый раз. Оба как два драных уличных кота. В глазах – голод, в каждом жесте – готовность к драке. И к тому самому, чем они сейчас занимаются.
С голодом она не ошиблась. Как только дверь за Никой закрылась, ее приятель притащился на кухню. Даже руки не вымыл. Втиснулся за стол, ногу вытянул. Молчит.
Бо расщедрилась на бутерброды с колбасой. Сначала думала, не слишком ли невежливо будет оставить гостя здесь, а самой завалиться спать. Потом поняла, что не уснет, зная, что он поблизости. Инстинкт самосохранения не позволит.
Чтобы не тратить время зря, она начала оттирать засохшую грязь с оставшихся в раковине тарелок. Никогда еще так тщательно посуду не мыла.
– Можно?
Аж вздрогнула. Ничего себе, он говорящий!
Бо достала из кухонного шкафчика пепельницу, которую держала там специально для гостей, поставила ее перед Игни и открыла форточку. Подумав, вытащила из его же пачки вторую. Дымила она редко и только в компании. А сейчас требовалось занять руки. Грязные тарелки закончились слишком быстро.
– Спасибо за Нику. И за остальное. Я в тебе не ошибся.
Бо длинно выдохнула и понаблюдала за тем, как люстру заволакивает табачным дымом. В качестве вытяжки открытая форточка не катила.
– Я знаю, ты нам не веришь. Дело твое. Я тебе просто в паре слов обрисую, если вдруг надумаешь жить дальше…
Еще ничего толком не сказал, а уже нагнетает. Манера общения, которую Бо усвоила по работе в лагере для трудных подростков.
Игни положил обе руки на стол и глянул на нее исподлобья. Да, вот такие взгляды она видела там же.
– В прошлом году я вернулся из мертвых. С того света. Понимай буквально.
Сказал и снова разглядывает. Как ни старалась Бо казаться равнодушной, наверное, все-таки промелькнуло в ее лице нечто сочувствующее из серии «и не таких вылечивают», потому что Игни усмехнулся половиной рта и насмешливо изогнул бровь. Тем не менее продолжил:
– Мы с Никой были двоедушниками. Это когда днем ты один человек, такой, более-менее обычный, не зная – не догадаешься. А ночью убийца. И если ты хочешь жить, то должен убивать, а если не хочешь, то у тебя все равно нет выбора. Но нам повезло. У нас появился шанс стать как все. Я, она. Работа, учеба, семья. Дети…
У Бо промелькнула мысль, что он близок к тому, чтобы заплакать. Но нет, обошлось. Правда, зачем-то взял нож, которым она резала колбасу, и начал крутить его в руках, пальцем проверяя лезвие на остроту.
– А потом вторая душа Ники устроила ей подставу с подменой. И живой стала она. Арсеника. Тв-варь…
Быстрым движением руки Игни чиркнул лезвием по ладони. На пластик столешницы упало несколько алых капель. Сжав руку в кулак так, что выступили вены, он поднял ее вверх и смотрел на то, как кровь стекает под манжет свитера. Бо сделалось дурно.
– Видишь? Я живой. Смертный. И мне больно…
Она нащупала пачку салфеток и протянула ему, не глядя.
– Ника и Арсеника – один и тот же человек, – продолжил он как ни в чем не бывало. – Две разных души в двух одинаковых телах. Хаос продлится до тех пор, пока одна из них не покинет лицевую сторону города. Или до тех пор, пока все здесь не перевешаются.
Бо подпрыгнула от неожиданности, когда брошенный им нож воткнулся в пробковую доску, к которой она цепляла всякую ерунду. В аккурат между рецептом шоколадного пирога и листовкой со скидками из пиццерии.
– Лицевая сторона тяготеет к Порядку. С некоторой долей вероятности рано или поздно одной из тех, кто убьет себя, станет Арсеника. Ну, или Ника… и тогда все вернется на круги своя. Но пока что мы все здесь приговоренные. И от того, веришь ты в это или нет, ничего не изменится.
Он снова закурил, а Бо почувствовала, что ей срочно нужно на воздух.
– П-пойду, – сказала она, цапнув первый попавшийся пакет и бочком отступая к двери. – Хлеб закончился.
Только на улице заметила, что на ней по-прежнему розовые пижамные штаны.
«Веришь ты в это или нет, ничего не изменится».
Да как же вам поверить, когда вы выглядите, как сумасшедшие, говорите, как сумасшедшие, и делаете то, за что с полпинка закрывают в дурке?..
И как быть, если уже поверила? Тебе, Игни. Рядом с тобой, наверное, невозможно жить спокойно. Ты словно не на своем месте здесь, в этом городе, в этом времени… Такие, как ты, всегда находят, с чем воевать. Даже когда все враги повержены. И это неправильно. Может быть, сейчас ты тоже сражаешься с ветряными мельницами, но почему-то поверить тебе проще, чем продолжать убеждать себя в твоем безумии…
Вместо хлеба Бо купила бутылку водки. Долго бродила дворами, чувствуя, что ходьба приносит небольшое облегчение. Вернулась домой с пустой головой и тяжелым сердцем. В прихожей обнаружила на вешалке знакомое пальто, а под ним – лишнюю пару сапог. Дверь в единственную комнату была прикрыта.
Ника вернулась, как и обещала.
Разуваясь, Бо невольно прислушивалась к тому, что происходит в спальне. Догадаться было несложно, и от этой догадки стало еще хуже. И хватит уже себе врать, что жалеешь обманутую подругу. Себя ты жалеешь. Не обманутую, но до воя, до скрежета внутри одну . Если б кто-то целовал тебя здесь так же, как этот Игни свою Нику, если б каждую свободную минуту на тебя тратил – разве были бы эти ночные смены? Бесконечные вылазки в городские дебри? Чертова никому не нужная аспирантура?..
Глупая малодушная Бо. Взяла и в минуту отреклась от всего, что считала своей жизнью. От всего, что собою считала…
Свернув крышку с бутылки, она сделала глоток прямо из горлышка, а затем со всей силы хлопнула входной дверью.
Среагировали мгновенно. Ника появилась в прихожей – растрепанная, босая, в вывернутой швами наружу водолазке.
– Уже вернулась? – Она говорила как школьница, пойманная на горячем, и Бо захотелось ее ударить. – Прости, – сказала Ника, видимо, уловив это желание. – Мы очень давно не виделись…
– Понимаю. – Только б не зареветь. Только не перед ней. – Не смею вам мешать.
Бо развернулась, чтобы уйти, но Ника оттеснила ее от двери и начала обуваться сама.
– Ты не должна. Это твой дом. Господи, как неудобно-то…
– Никто никуда не уходит.
Что-то в голосе Игни заставило обеих переглянуться одинаково виновато.
Он двинулся на кухню первым. Бо потащилась следом, разглядывая его обнаженную спину. Столько татуировок сразу она еще не видела.
– Сядь, – скомандовал он, забирая из ее руки початую бутылку. – И ты, – это уже Нике. Сам достал три стакана, плеснул понемногу в каждый.
– Ника хотела знать, что заставило меня сбежать из больницы.
Заглянув в свой стакан, он залпом, не морщась, махнул содержимое и сразу же налил снова.
– Все осложнилось. Рядом с Арсеникой появился один мой старый знакомый. И ночью он кое-что для меня передал. Шепнул Антону, когда привязывал его к батарее, прежде чем запалить квартиру.
– Тот черноволосый паренек? – перебила Бо. – Придурковатый такой?
– Его зовут Дев. Артем Девлинский.
Судя по выражению лица Ники, она тоже мало что понимала.
– И что он тебе сказал? Вернее, Антону?
Игни обвел обеих девушек слегка осоловевшим взглядом.
– Он сказал, свою жизнь нужно продавать задорого.  Он объявил мне войну.

Игни vs Дев

Когда бьют, не страшно. Страшно раньше. Когда поджидают на пути к дому, заламывают руки за спину и гонят за гаражи, и ты еще не знаешь, что тебя ждет, но на дружеское похлопывание по плечу заранее не рассчитываешь. И потом, когда ставят на колени и тычут мордой в битое стекло со словами «жри», а ты башкой мотаешь, понимая, что уж лучше пусть врежут, шансов выжить больше, чем если поддашься и осколок пропорет тебе пищевод. Когда ботинок одного из них давит на затылок и от боли темнеет в глазах – страшно. Так, что кишки наизнанку выворачивает. Так, что от окончательного унижения отделяет сжатый из последних сил сфинктер. Страх иглами впивается в щеки. Вытекает из глаз и носа. Страх цементирует тебя с головы до ног. А потом наступает боль. Сенсорное и эмоциональное факинг переживание, связанное с истинным или потенциальным повреждением ткани. И все остальное перестает быть важным. Внутри тебя что-то сминается, лопается и рвется. Единственное, что ты видишь, прикрывая локтями лицо, – брызги собственной крови на снегу, часть забора с тенью от дерева, похожей на руку с растопыренными пальцами, и фонарь, торчащий на территории химзавода.
И, такой, себе думаешь: срезовую по алгебре, считай, завалил, розетка в спальне искрит, обещал мамке исправить, да так и не исправил. Вспоминаешь, что до левела в гаме почти поднялся, сотни экспы не хватило. Пятихатку Коляну должен. И еще почему-то лицо одноклассницы – так, как его видно с твоего места за партой, вполоборота: золотое колечко в мочке уха, линия скулы и кончик носа.
Если б знал хоть одну молитву – ее бы и вспоминал, но ты из тех, кто в церкви бывает всего два раза: после рождения и после смерти. И вот, похоже, второй не за горами. «Бог, – неумело думаешь ты, стискивая зубы, чтобы не выхаркнуть на снег что-то, пока еще жизненно необходимое. – То есть… Господи-Господи-Господи! Ты тут это… За мамкой пригляди, а? Чтоб розетка не коротнула. Чтоб в квартиру не залезли, пока она в командировке. И пусть долго не плачет. Она еще молодая. Найдет себе кого-нибудь и заживет. На живом все заживает».
И когда в глазах темнеет так, что ты с радостью готовишься вот-вот перестать видеть, один из тех, кто тебя избивал, укладывается на землю рядом с тобой.
О тебе словно забывают. Стылый воздух взрывается руганью. Ты выключаешь зрение, потому что толку от него все равно почти никакого, и весь обращаешься в слух. Снег скрипит под множеством топчущих его ног. Борьба, выкрики. Тяжелый удар в стену гаража – расхлябанная воротина стонет ржавыми петлями. Крики резко стихают, и только тот, что валяется рядом, тоненько, по-бабьи, всхлипывает, шмыгая разбитым носом.
В наступившей тишине становится слышен одинокий собачий лай. И вдруг голос – прямо сверху, будто с небес:
– Живой? Идти сможешь?
Живой. Смогу, наверное. Для начала хотя бы подняться…
Перечитал. Для первого раза неплохо. И почему со школьными сочинениями так бодренько не получается? 
Я осторожно пошевелил руками и ногами. Чтобы встать, пришлось уцепиться за того стонущего гада. Проще было улечься обратно, чем выпрямить спину, но признаваться в этом не хотелось.
Мой внезапный спаситель выглядел как персонаж из «GTA Criminal Russia»: телогрейка, вязаная шапочка, мешковатые джинсы. Вся одежда болталась на нем, словно снятая с чужого плеча, а затем брошенная возле мусорки для тех, кому нужнее. Он скрывал лицо под черным шарфом, но по телосложению, глазам и росту – пацан лет четырнадцати. Такой же, как я.
И это он четверых? В одиночку?
Словно в подтверждение он отбросил в сторону утыканный гвоздями обломок доски – свое единственное оружие – и протянул мне руку.
– Давай быстрей. Скоро очухаются.
Я сделал шаг, но ноги подвели, и я завалился вперед, измазав кровью его и без того грязную куртку. Он подхватил, а самому хоть бы что. Даже не покачнулся.
– Держись, – произнес он сквозь шарф и потащил меня мимо темнеющих на снегу тел, мимо забора и гаражей так, что я едва успевал переставлять ноги. – Живешь где?
– На Привокзальной.
– Не знаю. Показывай.
– Я тебя раньше не видел. Ты не из нашего района.
Он не ответил. Шарф сполз с его лица, и я посмотрел – острый нос, треугольный подбородок, темный пушок над верхней губой. Волосы почти до плеч. И какой-то до боли знакомый запах – то ли трава, то ли древесина.
– А не боишься?
– Ты тут свой, – сказал он равнодушно. – Спасло это тебя?
Наступила моя очередь помалкивать. Его запах и его речь не давали мне покоя. Первый вызывал тревогу узнавания, вторая просто была странная. Нет, со словами-то полный порядок, а вот голос… Так, наверно, интонировал бы тот, кто учился говорить, не повторяя за другими, а читая по книге. Интересно, такое вообще бывает?
Когда мы ввалились в подъезд, я наконец понял, в чем тут прикол. От внезапной догадки даже боль отошла на второй план. Пока искал ключи, несколько раз словно бы случайно задел своего нового знакомого локтем. Реальный…
Квартира встретила темнотой – мамка уехала в недельную командировку – и тем самым чертовым запахом.
Полынь! Я сам жег ее утром, когда в очередной раз форсил тульпу .
И вот она здесь. Точнее, он.
Я сполз по стене, задел спиной выключатель и сощурился от яркого света. Из кухни, смешно ковыляя на непослушных лапах, с визгом выкатился плюшевый комок. Взобрался мне на колени и сделал радостную лужу прямо на джинсы.
Подсунув ладонь под мягкое пузо, я прижал щенка к груди и не спешил отпускать. От его теплого копошения внутри разлился запоздалый ужас: если б я сегодня не вернулся, этот лохматый увалень умер бы тоже, причем его смерть была бы гораздо дольше и мучительней моей.
Я не слишком понимал, как нужно общаться с тульпой , поэтому просто кивнул:
– Проходи.
Но он продолжал топтаться на пороге. Я обернулся, чтоб посмотреть, чего он там застрял, и не узнал своего сурового спасителя – его глаза горели, руки подрагивали. На лице читался детский восторг – такое не подделать:
– М-можно мне?
Я протянул щенка ему – пацан торопливо разулся, снял куртку, под которой оказался растянутый черный свитер с длинными, как у смирительной рубашки, рукавами – и только после того, как счастливый от переизбытка внимания пес перебрался к нему, до меня дошло: моя собственная галлюцинация стоит в моей прихожей и гладит мою собаку.
– Его зовут Ешка, – сказал я, чтобы хоть что-нибудь сказать. – Ешка, знакомься: это…
– Антон Ландер, – хриплым от волнения голосом представился мой тульпа. На меня он обращал не больше внимания, чем на грязь, стекающую с моих ботинок.
Кое-как избавившись от верхней одежды, я на четвереньках заполз в свою комнату и втащил себя на кровать.
Антон Ландер, супер. А ничего, что я вообще-то Лару Крофт форсил? Три месяца не жалея сил визуализировал ее рядом. И на улице. И в школе. И в этой комнате тоже. Вообще не верил, что что-то получится. Рассказать бы кому…
Результат моей ошибки приземлился на компьютерный стул, устроил щенка на коленях и начал крутиться вправо-влево, совсем как я, пока не надоело. Концентрированный полынный дух волнами распространялся от него во все стороны.
– Еш-шка, – задумчиво произнес Антон Ландер.
– Это мамка придумала, я хотел Пиратом назвать, – оправдывался я. – Мы его на улице подобрали. Правда, похож на овчарку? Когда домой принесли, он почти ничего не жрал, только лежал на тапочках с тоскливым видом, а мать уговаривала: «Давай ешь-ка, ешь-ка». Так он, глупота, вместо Пирата на эту фигню отзываться начал. Вот и получился Еш. А я Артем. Артем Девлинский. – И протянул ладонь. Он поглядел на нее с непониманием. Ладно, воспитание хороших манер у нас еще впереди… – Спасибо, что спас мне жизнь.
– Не за что, – с его неверной артикуляцией утверждение скорее напоминало вопрос. Надо бы выяснить, как это исправляется.
– Ты сам-то есть хочешь?
Я подумал, что странно, наверное, предлагать такое галлюцинации, но мои-то хорошие манеры за пять минут в сортир не спустишь.
– Угу, – признался он, скромно глядя на собственные драные носки.
– В холодильнике пошарь. Вроде было что-то.
Антон Ландер отправился на кухню, а я вырубился прямо посередине мысли о том, что надо встать и включить комп.

Когда снова открыл глаза, цифры на часах показывали половину седьмого вечера. Почти весь день проспал. Вспомнив вчерашнее, я резко сел в постели и тут же со стоном повалился обратно. Стараниями новых друзей мое тело превратилось в качественно отбитый кусок мяса. В квартире стояла тишина. Я сделал новую попытку подняться, двигаясь медленно и осторожно. Отдышался. Подсохшие за ночь губы треснули и снова начали кровоточить. Я прошаркал в ванную, долго плескал в лицо прохладной водой, потом сунул под кран всю голову. На ощупь нашел полотенце, взял с полочки первый попавшийся тюбик, надеясь на то, что это не мамкин крем для ног, и густо смазал губы. Защипало адски! Чтобы терпеть было легче, я замер и потихоньку выпускал воздух сквозь сжатые зубы. Из зеркала косила подбитым глазом какая-то незнакомая рожа. На вдохе я задрал футболку, но не смог заставить себя посмотреть. Хватило и того сине-черного, что мелькнуло в отражении.
В гостиной никого не было. В кухне тоже. На столе стояла полупустая кастрюля застывших щей с разбитой половником корочкой жира. От буханки белого хлеба остались только крошки и мои воспоминания.
Никаких иных следов пребывания вчерашнего гостя, но кто-то же все это слопал?..
Размышлять об этом сейчас нет было никаких сил. Я достал из холодильника пакет кефира, попутно принял пару таблеток аспирина, чтобы не так плющило, и потащился обратно в спальню. Включил комп, отхлебнул кефир с привкусом крема и по привычке первым делом загрузил MUD. На черном экране замелькали разноцветные строчки кода.
На колени, смертные! Иммортал Дев возникает у фонтана на центральной площади в лучах собственной славы!
Сдерживая улыбку, я пробежал глазами приветствия, ответил всем сразу и рекольнулся в свой храм, чтобы не отвлекали.
Нужно было срочно кое-что выяснить.
Я зашел на один из форумов «тульповодов» – не самый многолюдный, но толковый. Его админил некий Гуру, утверждающий, что по жизни он практикующий психотерапевт. Мне нравились его гайды и тот мрачноватый юмор, с которым он их писал, но сам я еще ни разу не осмелился встрять в обсуждение.
Пальцы замерли на клавиатуре. Курсор выжидающе моргал в окошке набора текста.
Решил, что буду краток.

Может ли тульпа избить четырех человек обломком доски? 
Может ли тульпа сожрать полкастрюли холодных щей? 

На случай, если информации окажется недостаточно, добавил: «Он говорит как слабоумный и пахнет полынью, потому что я форсил его с этим запахом».
О Ларе Крофт я благоразумно решил умолчать.
После этого усталость навалилась с удвоенной силой. Я опустил голову на стол и прикрыл глаза, вслушиваясь в тихие щелчки процессора.
Не то чтобы мне было важно их мнение. Весь этот сброд – те, кто называет себя кунами, тянами, хикками, китами и циниками – на самом деле, такая же школота, как и я. Разве что таинственный Гуру сочтет мой вопрос интересным и подбросит что-нибудь, достойное размышления.
Глядя на монитор снизу вверх, я обновлял и обновлял страницу. Первая реакция не порадовала: меня наперебой поздравляли с тем, что я завел парня. Некая Аэлинн внесла разнообразие вопросом о внешнем виде моей тульпы. Ну, не рассказывать же о том, что со своими нестрижеными локонами и юношеским пушком он был похож на задротского ученика мага, а вернее, на неудачный косплей задротского ученика мага!
Выбрав ник Аэлинн, я напечатал одним пальцем: «Он выглядел как Дженсен Эклз в том эпизоде, где Дин беседует со Смертью в закусочной, заваленной трупами».
Едва мой ответ появился в треде, сверху возник еще один. Верховный админ, на которого я так рассчитывал, парой фраз сдернул меня с небес и ткнул носом в прозу жизни: «Помнишь “Бойцовский клуб”? Это был ты. Ты сам все сделал».
Я. Сам. Валяясь на земле, надрал задницы своим врагам, а потом поднял себя за шкирку, оттащил домой, выпил суп и лег спать. Ну да, нормально, каждый день так поступаю.
Или правда слишком сильно по башке прилетело?.. Отключился, те четверо заскучали и разошлись, а я передумал умирать и на автопилоте дошел до дома?
Незряче глядя в монитор, я в мелочах вспоминал события вчерашней ночи. Если допустить, что все это – не больше, чем игры разума, впору было задуматься о том, на что вообще способен мой мозг, породивший такой изысканный глюк.
Тем временем стеб над моей ориентацией набирал силу и мощь. Читать все это не было никакого желания. Закрыв окно браузера, я вернулся в MUD – виртуальная жизнь продолжалась, невзирая на ментальные проблемы одного из рулеров, и будет продолжаться, даже если меня не станет вовсе. Кто-то бегал по квестам, кто-то килял мобов, чтобы получить левел ап, кто-то флиртовал, кто-то молился… Большинство моих знакомых не понимает, в чем прелесть игры, в которой нет графики, а только черный экран и бегущие по нему строчки ядовитых цветов. Объяснение о том, что это похоже на чтение книги, не прокатывает. Не станешь же признаваться, что действительно их видишь – сырые подземелья и дворцовые залы, городскую площадь, и рынок, и казематы, и храмы – даже не между строк, а вместо…
Впрочем, в тот момент я тоже ни черта не видел: у меня двоилось в глазах. Пришлось снова залечь под одеяло с мыслью, что надо бы вывести на прогулку пса, который, судя по звукам, уже выбирал подходящие для своих собачьих дел ботинки, но вспомнил я об этом только в час ночи. Куда делись еще четыре – не знаю.
В половине второго мы с Ешкой топтали снег на ближайшей детской площадке. А перед этим, выходя из квартиры, я заметил незапертую входную дверь.
Да, Антон Ландер просто вышел и оставил ее открытой. Вышел через дверь.  Неслабо же мне досталось, раз я всерьез решил, что он – управляемая галлюцинация, мой тульпа. Еще и на форуме опозорился.
Пространство игровой площадки вызывало смешанные чувства: с одной стороны, хорошо, что все вокруг просматривается, – никто не сможет подкрасться ко мне незаметно; с другой – навряд ли они, те четверо козлов, вообще будут красться, а до подъезда отсюда хоть и недалеко, но за мной сейчас и одноногий паралитик угонится.
Все это заставляло меня пристально наблюдать за периметром и одновременно не выпускать из поля зрения мелькающий то тут, то там собачий хвост. Нечеловеческим усилием воли я переключился с тех, кто меня бил, на свой косяк с Антоном Ландером. Вспоминал, с чего вдруг меня переклинило – ну, запах. Голос. Вот вроде бы и все. Никаких причин, чтобы считать его не-человеком. Реально помутнение сознания.
Бухнула дверь подъезда. Я уставился в темноту и напрягся. В животе заурчало от страха. Нет, не за мной…
Конечно, я не смогу просидеть в квартире всю оставшуюся жизнь (хотя прямо там всерьез задумывался о том, чтобы податься в хикикомори  или, на крайняк, сбежать в районный центр, где проще затеряться, чем в нашем городишке). Когда мамка вернется из командировки, она хочешь не хочешь выставит меня в школу. Если надо, за руку отведет. Там они меня и выцепят. А дальше… Ну, что дальше? Брат одного из этих громил колымит разнорабочим на местном кладбище. Возможно, с его лопаты и сорвется на крышку моего гроба первый шлепок земли.
Картинки собственных похорон и всего предшествующего наводнили голову так стремительно, что я позабыл о необходимости то и дело осматриваться.
И когда прямо за моей спиной раздался голос, все огни одновременно погасли.

Меня куда-то несли. Странное ощущение, но я не был против. Приоткрыв один глаз, я увидел темноту. Крепко пахнущую полынью и потом теплую, мягкую темноту. Мне захотелось уткнуться в нее лицом, и я это сделал.

Что-то важное. Забыл. Важное было…
Аспирин царапнул горло. Я сглотнул, проталкивая таблетку дальше, но все равно продолжал чувствовать ее где-то между желудком и гортанью.
Судя по звукам, Антон Ландер доедал вчерашние щи. Мне же от одной только мысли о еде становилось дурнотно.
Погремев посудой, он зашел в комнату, сел в компьютерное кресло и снова начал на нем кататься. Вправо-влево. Скр-р, скр-р, скр-р-р. Только я собрался изречь проклятие, вспомнилось то самое важное. 
– Собака. Я с собакой гулял. Ешка на улице остался!
А самого затрясло, будто эпилептика, хотя и так лежал по уши в одеяле.
– Я приведу, – тут же согласился он и исчез, но как-то странно. Я ведь знаю, что неудачно заизолировал входную дверь, и выйти без того, чтобы со всей дури ей не шибануть, теперь невозможно. Собирался содрать слишком толстую ленту, но мать попросила оставить как есть – соседских разборок в подъезде стало почти не слышно.
Сейчас дверь не хлопнула. Оставил нараспашку? Поначалу я пытался об этом забыть, но паранойя нарастала в геометрической прогрессии до тех пор, пока не вытащила меня из постели и тычками в спину не погнала проверять безопасность жилища.
Закрыто. Теперь начались сомнения иного рода. Ощупав замок, я несколько раз подергал за ручку. Не просто закрыто, а изнутри заперто .
– Елы-палы, значит, все-таки тульпа, – прошептал я, заставляя себя дышать, и тут раздалась трель дверного звонка. Когда я дважды поворачивал защелку, мне казалось, что я сплю и вижу сон. Все это никак не могло быть реальным – ни прихожая, утопающая в зловещем полумраке, ни слишком быстро вернувшийся Антон Ландер, ни грязный, но довольный пес, который тут же устремился к миске, оставляя на линолеуме следы мокрых лап.
Тут срочно требовался допинг. Я выскочил на лестничную клетку, задев парня плечом, и спустился на пролет ниже, к мусоропроводу, чтобы пошарить за ним рукой. Моя секретная пачка лежала на прежнем месте. Сейчас прятаться было не от кого, и я смело внес запрещенную вещь в квартиру, а потом так же смело закурил в туалете, сидя прямо на крышке унитаза. От сигареты не то чтобы полегчало, но появилась нужная сосредоточенность ума.
– Как? – спросил я, догадавшись, что Антон Ландер не сошел с места, а значит, слышит мои слова. Правда, не факт, что понимает. Сам бы я себя не понял, поэтому уточнил: – Как ты это сделал? – Плохо, третья попытка: – Как ты прошел сквозь запертую дверь?
– Как обычно, через Полупуть, – сказал он, будто само собой разумеющееся. – Только вернуться обратно вместе с собакой не получилось. Полупуть не принимает в себя живое.
– А вчера…
– Вышел через дверь. Иначе ты бы решил, что я не существую.
Точно, в десятку.
Кстати, говорил он намного приличней. Почти не путал интонации, хотя все равно каждым словом будто гвоздь вколачивал. Я бы так не загонялся, если б не чувствовал своей вины. Речь тульпы целиком и полностью зависит от того, кто ее форсит. Значит, криво нафорсил.
– Полупуть? – выдохнул я вместе с дымом. Слово показалось табачным на вкус. – А чего не треть? Не четверть? Или это… Одна восьмая?
– Полуздесь, полутам. На изнанке города. – Он оставался невозмутим, чем только подтверждал ощущение, что меня разводят. Хотя для него это, пожалуй, слишком изобретательно. Или же я его недооценил. – Через Полупуть ходят неживые. Такие, как я.
Жестоко недооценил, походу. Чтобы подольше послушать этот непринужденный гон, я пробубнил себе под нос:
– Ты говоришь как долбаный Терминатор.
– Слышал ты бы меня неделю назад.
– Бы ты, – поправил я, спуская воду. Вещественное доказательство моего преступления – окурок – унесся в невидимую даль. Когда я вышел из туалета, Антон все еще подпирал входную дверь и глядел на меня в замешательстве. – Порядок слов, – говорю. – Правильно: «Слышал бы ты».
– А…
Я вернулся в комнату. Он следовал за мной по пятам, как привязанный.
– Может, объяснишь, кто ты, в конце концов, такой? Живой, неживой или ходячий мертвец?
Он в очередной раз не ответил, потому что во все глаза уставился на мерцающие мониторы, которых у меня три. Зрелище эффектное, не спорю, но не настолько, чтобы вот так основательно над ним зависать. Желая поразить его еще больше, я бухнулся за комп и пробежал пальцами по клавиатуре, будто какой-нибудь пианист-виртуоз. Три экрана мгновенно проснулись. Лунная соната, ода «К радости», Аппасионата – все это было здесь, в разноцветных строчках на черном фоне. Сложно быть богом…
– Садись, – скомандовал я, двигая ногой табурет, и достал из ящика стола ноутбук, которым обычно не пользуюсь. Подключился к игре и с чувством внутреннего превосходства понял, что почти забыл, как начинать с нуля. – Придумай себе имя!
– А мое не подойдет?
– Чувак, нужен ник. Это фэнтезийный мир, и имя должно быть… Ну, что-то типа Морион или Фарамир. Толкина читал?
На мой взгляд, он задумался с несоответствующей вопросу глубиной. Пришлось брать иниицативу в свои руки:
– О’кей. Хотя бы фильм посмотри, ладно? У меня есть мультичар Ignition. Зажигание, хм? По-моему, ничего так. Когда придумаешь свое – переименую.
Мой «мультик» был старательно прокачан мной же, поэтому я просто показал Антону Ландеру основные удары, заранее зная, что персонажу ничто не угрожает, а для гарантии скастил ему уникальный армор: два огроменных (в моем воображении) кистеня, которые грозно обозвал Dev’s Superhuge flails of havoc. Обвесил их заклинаниями исчезновения и проклятия на случай, если моего героя все-таки убьют и попытаются отжать эксклюзив, а потом оставил Игни наедине с миром, потому что больше не смог удерживать глаза открытыми.

Несколько ночей подряд мы безвылазно проторчали в игре, жуя заказанную пиццу и дымя сигаретами прямо в моей комнате. Я все еще боялся появляться на улице, поэтому Ешку выгуливал Антон Ландер – кажется, это доставляло удовольствие обоим. Я привык называть его Игни. Он привык отзываться. Я никогда не подозревал, что могу быть таким болтливым. Хвастался сайтом и форумом, которые поднял с нуля, вдохновенно вещал про PHP, метатеги и фреймворки. И он меня слушал – самое непостижимое, что он меня слушал с напряженным вниманием человека, действительно желающего понять. Я настолько увлекся, что почти забыл про свой главный вопрос. Кто ты, Игни? Кто ты, черт побери, такой?
– Вторая душа, – отмахнулся он, бешено долбя по клавишам.
– Моя?
– Не-а.
Я едва справился с желанием обесточить квартиру, чтобы вынудить Игни поговорить со мной. Но раз он так погрузился, мы пойдем другим путем…

DevTheCreator chat: Тогда чья, и почему ты каждую ночь торчишь у меня дома? 

Краем глаза смотрю – ухмыльнулся. Щелкнул зажигалкой, выпустил дым в монитор и тоже печатает – одним пальцем, далеко не так шустро, как я:

Ignition chat: Возможно, запал на тебя. 
Настала моя очередь искать сигарету. Пока тащил ее из пачки и прикуривал, кашляя от смеха, чернота экрана расцвела алым. Наш стеб подхватили. Игни лег лицом на клавиатуру первым. Я бросил в зал еще несколько реплик и устроился рядом, чувствуя, как от хохота по щекам катятся слезы. Кажется, эти однобокие приколы насчет ориентации начинают меня преследовать.
– Кроме шуток, вторая душа, – слегка повернув голову, я оказался с ним лицом к лицу и смотрел прямо на него, ставшего вдруг серьезным. Мои веки мягко слипались, но я не поддавался и из последних сил таращил глаза, делая вид, что бодр: – Приходи завтра днем. Покажу тебе «Властелина колец», потом погамаем…
– Днем меня нет.
За последние несколько дней его речь стала существенно лучше. Наверняка в этом была и моя заслуга: я старался говорить с ним чуть более сложными фразами, чем делаю это обычно. И хотя отличие мобов девяностого уровня от них же тридцатого – ну, прямо скажем, не метафизический анализ воли Шопенгауэра, – мой собеседник, однако же, на ура научился пользоваться прилагательными, а в особо важных случаях даже деепричастиями.
– Учеба, что ли? Да забей! – распинался я. – Скажешь, навещал больного друга. Почти не соврешь.
– Друга?
Его интонация снова поставила меня в тупик. Либо он задал вопрос по ошибке, либо я поспешил с выводами, и он думает обо мне несколько иначе, чем подразумевает это слово.
– Ну, товарища, приятеля, знакомого… Случайного… – начал перечислять я на всякий случай, а в его глазах застыло нечто новое, чего я раньше не замечал. Сожаление? Грусть? Тоска какая-то… – Ладно, неважно. Могли бы в киноху сходить, потом в пиццерию какую-нибудь. Зря я, что ли, на продуктах экономил?
– Завтра. – Поначалу я решил, что он вот-вот согласится, но речь пошла о другом: – Приезжай к двенадцатой школе. Ты меня увидишь. Я пойду с уроков.
– «Выйду после уроков», – поправил я уже привычно. Он не обиделся, просто пропустил мимо ушей:
– Только это буду не я, а первый. Тот, кто живет днем.
– А ты, значит, ночью?
– Да. Собирайся, я покажу тебе Есми. Тогда ты поймешь, кто я такой.
Незнакомое слово напоминало прозвище или странное девчачье имя, но в любом случае, опасности в нем не ощущалось, да и мой спутник оставался спокойным, поэтому я покорно достал из шкафа джинсы и теплый свитер, переоделся под непрерывный стук клавиш за спиной и выкурил последнюю, ожидая, пока Игни попрощается со всеми за нас обоих и покинет игру.

Я больше его не увижу. Все кончено.
Я больше его не увижу. Все кончено.
Я больше его не увижу. Все кончено.
Я копирую и вставляю эти слова несколько раз подряд, потому что так они выглядят убедительней и лучше передают всю силу и окончательность моего решения. 

Нужно было сказать мне сразу. Просто сказать, что такое Есми, а не тащить меня на эту чертову свалку, чтобы потом…
При мысли о «потом» желудок скрутил очередной спазм. По щекам градом покатились слезы. Сидя на полу, я хватал воздух широко раскрытым ртом и считал, тупо считал, как в детстве: раз, два, три… Нужно выйти. Я один. Дома никого нет. Раз, два… Нужно открыть дверь. Раз…
Я вывалился из туалета в одних трусах. Как добирался до своей комнаты, не помню. Меня хватило лишь на то, чтобы спрятать голову под подушку, иначе напуганные моим воем соседи точно вызвали бы полицию.
Лучше бы те четверо меня убили. Лучше бы он меня не спасал.
Я лежал, а потом начал проваливаться – вместе с кроватью, комнатой, домом, улицей. Вместе со всем городом – на эту его чертову изнанку с недоумершими людьми и вторыми душами. Прямо в бельма глаз того, кто был на свалке и смотрел на меня. Он смотрел на меня, а потом заговорил со мной …
Я не знал, как теперь жить. Я не знал, как со всем этим жить. Я… не…
Их много. Этих Есми – много, только мы не можем их видеть, а Игни – может. И я видел потому, что был с ним рядом. А они повсюду. Ходят между нами. Неучтенное население города. Мертвые души.
Сто раз собирался навести порядок в шкафу и выбросить этот клубок разноцветных удавок, но все жалел, думал – пригодится. Пригодился…
Размазав слезы тыльной стороной кисти, я начал распутывать провода. Джойстик от «Денди», несколько USB с разными разъемами, наушники, зарядные устройства, неработающие мыши и просто обрезки, которые я сохранял на случай, если понадобится где-то нарастить.
Холодно. Надо накинуть куртку от спортивного костюма. Хотя незачем. Теперь уже незачем.
Я не умею завязывать петли, да и выбранный шнур для этого слишком толстый.
Рая и ада нет. Есть две души города: лицо и изнанка – жизнь и не-жизнь. И есть то, что за изнанкой. Место, где все мы становимся чем-то вроде первичного бульона. Множеством частиц для новых душ. Я не бесследен. То, что было мной, станет несколькими будущими людьми. Но сначала превратится в бульон.
К горлу подступила новая волна тошноты. Я поспешно обмотал провод вокруг шеи и выкатил в центр комнаты компьютерное кресло. Встав на него ногами, потянулся к люстре.
Я не стану Есми. Эти существа не осознают свою смерть, а Дев на такое не поведется. Дев вообще чертовски осознанный. Сложив провод вдвое, я аккуратно положил получившуюся петлю на анкерный крюк и потянул к себе свободный конец, балансируя на цыпочках.
Задачка на третий закон Ньютона: если люстра весит около четырех килограммов, значит, она действует на потолок с силой 32,9 ньютонов. Плюс те 392 ньютона, с которыми буду действовать я, плюс сила рывка. А анкер… (Струйки пота с моих ладоней сбегали вниз до локтей, это нервировало и отвлекало). Анкер М6 в бетонной плите выдерживает до тринадцати килоньютонов. Вопрос: хватит ли у Девлинского силы воли, чтобы…
Кресло на колесиках тронулось с места, и пока я лихорадочно соображал, как быть, плавно ушло из-под ног.
Я потерял равновесие и повис.
Бульон – кровь долбит в висках – бульон, бульон, бульон… Легкие слипаются, как спущенный воздушный шар, тело становится неподъемным. Тишина и мое кряхтенье. Горло дерет изнутри, кашель застревает на уровне провода, разрывая грудь. Я смотрю на мониторы и не вижу света. Люстра поскрипывает под тяжестью мюего тела.
– Дыши!
Я не могу.
– Дыши, Дев, дыши…
– Я не могу!
И снова вокруг темнота, только темнота с острым запахом полыни, табачная горечь, влажная шерсть свитера Игни, его ладони на плечах, тихий голос, мои голые ноги и холодно, холодно, Боже мой, до чего же мне холодно…

– Я сказал оставить меня в покое. Какого черта ты снова приперся?
– В вечном покое, так?
Ого, а кто это у нас научился словами играть?
За меня говорило мое ослиное упрямство. Если б не оно, я бросился бы ему на шею сразу после того, как перестал сипеть, словно пробитая шинная камера.
На стене лениво перебирали стрелками старенькие часы. Мать купила их мне, когда я учился в первом классе. Циферблат пестрел старинной картой звездного неба.
Мироздание ничего не заметило. Мое время отмерялось все теми же единицами, я не выбыл, меня не выварили в общем котле загробной кухни. Я не украшаю собой люстру. Вот бы мамке после командировки подгон-то замутил…
– Спасибо, – сказал я запоздало. Правда, выглядело это как благодарность стене, потому что я лежал, повернувшись к ней лицом и упираясь коленями. Игни сидел на краю кровати. Я лопатками чувствовал, что он там. – А теперь проваливай.
– Сам проваливай, мне до уровня триста опыта осталось.
И сидит, не шевелится. Вот же, выучил на свою голову…
– Дев, послушай. Тебе не надо бояться. Пока я здесь, с тобой ничего не случится. Никто не причинит тебе вреда. Даже ты сам.
Этой темой он умножил мое и так неслабое ощущение лузерства в разы. Если б он мог видеть мое лицо, то не стал бы договаривать. Но он не видел и договорил:
– Я хочу, чтобы ты был, Дев. Просто будь.
– Что, самый благородный, да? – не выдержал я. Толкнул его в спину, вскочил и неизвестно зачем сжал кулаки. – Спасаешь жизни? Защищаешь слабых? Ты не сможешь постоянно стоять за моей спиной, Игни! Ты вообще не представляешь себе мою жизнь! Это здесь, в своей комнате, я – бог! – При попытке повысить голос в горле начинало щипать, поэтому я просто шептал, вкладывая всю свою ярость в интонацию, хотя уже чувствовал, как покалывает глаза и прорывается плаксивыми нотками позорная девчачья истерика. – Но стоит мне выйти на улицу, как бог превращается в кусок дерьма, прилипший к подошве одного из тех, кто боксировал мной за гаражами. И тут, понимаешь ли, какая штука: вроде и дерьмо не виновато в том, что в него наступили, но и наступивший сделал это ненарочно. И никуда им друг от друга не деться, потому что один из них – быдло, а второй – гегемон, правящий класс, верхушка общества. Местечковая, конечно, верхушка, но все же не дутый виртуальный эльф, ферштейн? – И по глазам понял, что ни черта он не ферштейн, да я особо на это и не надеялся.
Это был мой нервный срыв, и Игни, как умел, пытался с ним справиться.
– Ты не дерьмо, – изрек он с видом праведника. Такой же смиренный, кроткий и напрочь оторванный от реальности. – Ты очень умный. Самый умный из всех, кого я знаю.
Можно подумать, ему было с кем сравнивать.
– Запишись в кружок радиоэлектроники, а потом ступай за гаражи и ложись на землю – таким же станешь.
Мой сарказм остался незамеченным.
– Я могу научить тебя защищаться.
– Как? – снова разразился я гневным шепотом. – Покажешь пару приемчиков? Думаешь, это решит проблему? Я не могу ударить человека, Игни. Никогда не смогу. В следующий раз они меня убьют.
Это признание меня опустошило. Высосало последнее, на чем я держался – браваду о бегстве в центр и образе жизни хикки, надежду на то, что Игни спасет меня снова. Я один. Никто мне не поможет. Выхода нет.
Я отошел к окну и уставился на темные окна серо-спальной пятиэтажки напротив. На машины под шапками снега и тусклые шары фонарей. Нестерпимо захотелось весны.
– Я ошибся, – произнес его голос за моей спиной, – ты все-таки дерьмо.
Я сжал зубы так сильно, что скулы свело. Каждое его слово оставалось внутри уродливой вмятиной.
– Дерьмо и слабак. Зря я вытащил тебя из петли. Ты все равно не выживешь. Ты сдохнешь, Дев.
Он подошел вплотную, заставив меня прижаться к подоконнику.
– Они в бешенстве оттого, что я вмешался, но отвечать придется тебе. Будет больно и долго. Ты прочувствуешь каждую сломанную кость, каждый удар, каждый ожог, каждый порез. Все решат, что ты пропал без вести. То, что от тебя останется, найдут ближе к лету. Твоя мать не придет на похороны, потому что на опознании у нее случится сердечный приступ. Но до этого ты будешь шляться вокруг собственного трупа, таращась на него белыми глазами, и рыдать от жалости к себе. И тогда я приду за тобой. Я сделаю с тобой то, что ты видел на свалке, – ты же видел ритуал? Ты видел. Потому что не отвернулся, когда я об этом попросил.
Если он пытался спровоцировать меня на драку, то просчитался. Картинка подсмотренного той ночью снова встала перед глазами, и меня вывернуло прямо на подоконник. Ноги подкосились, я сполз вниз и прижался плечом к горячей батарее, но это не помогло. Согреться не удавалось. Перед глазами мельтешили разноцветные точки.
– Запомни, Девлинский: свою жизнь нужно продавать задорого, – шептал Игни в самое мое ухо. – Думаешь, мне легко? Думаешь, я не отдал бы все на свете за то, чтобы оказаться на твоем месте? За твой дом, твою маму, которая готовит тебе завтраки и будит в школу… За то, чтобы видеть дневной свет! Это жизнь. Ты просто не понимаешь.
Голос Игни сорвался. А я понимал, я конечно же его понимал: ему, наверное, в сотню раз хуже, но убивать-то будут меня.
– Представь, что ты каждую ночь идешь на встречу с такими вот ребятами. – От того, что он щекотал дыханием мою шею, по спине пробегали мурашки. – Только мертвыми. И выбора нет. Ты должен. И дерешься насмерть – свою или их. Третьего не дано. Каждую ночь, Девлинский. Каждую ночь.
Потом мы сидели плечом к плечу в одинаковых позах: обняв колени руками – руки Игни казались слишком длинными из-за растянутых рукавов свитера. И мне вдруг стало неловко от того, что меня только что вырвало, на шее от уха до уха наливался черным след от удавки, я не помнил, когда в последний раз принимал душ или хотя бы просто чистил зубы, и, наверное, разило от меня, как от последнего бомжа.
Заговорив, я отвернулся и постарался дышать в сторону.
– Есть идея. Правда, детали еще не продуманы… Все очень сыро. Сейчас покажу, подожди.
Дотянувшись до столешницы, я ощупью шарил по ней до тех пор, пока не нашел в куче хлама огрызок простого карандаша. Прямо на обоях возле батареи набросал кривоватую схему электроцепи и с гордостью оглянулся на Игни. Ожидаемого восхищения не было и в помине.
– М-м… Объясни.
– Это ловушка. Электрическая ловушка для Есми. Смотрел «Охотников за привидениями»? Ты вообще хоть что-нибудь смотрел? Эх, темнота… Ладно. Это что-то вроде мегаэлектрошокера, понимаешь? Короче, если бы я был тобой, то придумал бы что-нибудь, что вырубало бы их на расстоянии. С дистанционным управлением. Придется повозиться, но оно того стоит!
– Ты шутишь?
– Не больше, чем ты, когда предлагал научить меня драться. Просто дай мне шанс. Если это сработает, тебе больше не придется убивать их, ну, кроме… – в этом месте я запнулся и судорожно втянул воздух. – Ритуала.
– По рукам, но взамен ты соглашаешься на мое предложение.
Кусая губу, я сверлил взглядом карандашный чертеж. В мыслях все выглядело идеально. Оставалось выяснить, способны ли эти недомертвецы почувствовать разряд тока. По логике, раз их можно забить палкой, физическое воздействие им не чуждо. Надо проверить. Сделать простенький шокер из конденсатора и попросить Игни его протестировать. Если сработает, заморочусь с расчетом мощности и пультом управления. Если… Если…
Возможно, таким образом я просто хотел заявить о себе этому новому миру, этой его чертовой изнанке, которая показала себя, но пока что не знала, чем ей это грозит. Возможно, я пытался стать нужным Игни. Таким же нужным, как он уже стал мне самому.
И я протянул ему раскрытую ладонь.
– По рукам!

Вечером следующего дня позвонила мама. Сказала, что задержится в Москве еще на несколько дней. Нет, много за компом не сижу. В школу не ходил. Заболел. Врача не вызывал. Хорошо, мы поговорим об этом позже.
Сомнительно, правда, что это «позже» у меня будет.
Я решил записывать все, что говорил мне Игни. Ведь если это действительно правда, люди должны о ней знать. Я еще не придумал, как именно это устрою, поэтому просто рассказывал о том, что происходило, и сохранял свои заметки на сервере моего форума. Это казалось довольно надежным.
Кустарный электрошокер сработал – сам я, правда, не видел, никогда больше не заставлю себя на это смотреть, – но Игни сказал, что мертвого чувака продернуло, как надо, а значит, можно было переходить к следующему этапу – полноценной ловушке для призраков. Сам я оказался совершенно никудышным учеником, хоть и честно выполнял все указания своего сэнсея. Мы тренировались в пустой бетонной коробке местного долгостроя. Я быстро уставал. Злился, когда от бестолковых размахиваний куском арматуры, который Игни вручил мне со словами «представь, что это не я, а они», начинало ныть плечо. Боялся, что действительно попаду, и в целом чувствовал себя чуть грациозней соломенной куклы.
– Как бы сильно ты ни бил кулаком, ногой тебя ударят сильнее. Как бы сильно ты ни бил ногой, обрезком трубы тебя ударят сильнее, – говорил он, с легкостью уклоняясь от моих неумелых тычков и замахов. – Но если бьешь, ни о чем другом уже не думай. Свою жизнь нужно продавать задорого.
И тут он поддался. Или я действительно оказался быстрее? Нет, все-таки он поддался.
По исказившемуся лицу Игни я понял, что простая человеческая боль ему, неживому, ой как знакома.
Металлический прут с лязгом откатился в сторону.
– Прости.
Пол и потолок поменялись местами. Спустя мгновение меня уже возили носом по цементной крошке. От боли и унижения из глаз брызнули слезы.
– Не извиняйся, – прошипел Игни, вцепившись в мои волосы. – По-настоящему ты был бы уже мертв.
Я извернулся и пнул его. В ответ он врезал мне по ребрам, и мы покатились по земле, награждая друг друга ударами. Он бил меня, совсем как те, за гаражами, до тех пор, пока я не перестал сопротивляться.
– Ну что, понял теперь?
Он был крепче и легко вскочил на ноги, злой и взъерошенный. Я попытался встать, но был вынужден вернуться в исходное положение – левый бок от плеча и до пятки прошило болью.
Он слизывал кровь с губы. Я прижимал рукав к разбитому носу.
– Да пошел ты… Сэнсей.
Поняв, что я не притворяюсь, Игни протянул мне руку. Это был наш последний спарринг.
Чтобы окончательно отвлечь его от скользкой темы самозащиты, я задавал вопросы. Это было уловкой лишь отчасти – мне действительно хотелось знать. Он говорил то, о чем человечество спрашивало себя веками. То, что не давало покоя философам и ученым, и это было… Страшно и странно, но, пожалуй, обнадеживающе. Сначала я барахтался в новых знаниях, как муха в киселе, не спал ни днем, ни ночью, спасаясь лишь тем, что изобретал ловушку, и еще – ненадолго – сигаретами. Но постепенно, втянувшись, расслабился, потому что понял: все предопределено. Неслучайно. Все в Порядке. 
– Почему я должен платить? – переспросил Игни, когда я в очередной раз вернулся к теме жизни после смерти. Мы шли домой с прогулки. Ешка весело трусил впереди. Из обоих карманов Игни торчали горлышки пивных бутылок, которым мы только что удачно разжились в круглосуточном ларьке.
– Да, – закивал я. – Ты ведь сделал доброе дело. Ты спас человека ценой собственной жизни. То, что тебе приходится за это платить, – несправедливость.
– Так думают те, кто путает Порядок и Хаос с добром и злом.
Я размышлял над его словами все то время, что из последних сил тащился на свой этаж. И даже потом, когда мы сели друг напротив друга за кухонный стол и пировали пивом и чипсами, продолжал прокручивать их в голове.
– Смотри, – сказал Игни, невероятным образом уловив во мне гуляющее эхо собственной недосказанности: – Вот это, например, три человека.
Он раскрошил несколько чипсов, а затем разделил кусочки разной величины на три горки.
– Каждый из них непрерывно меняется. Сегодня он не такой, каким был вчера. Завтра станет не таким, как сегодня. И в двенадцать дня его душа отличается опытом от той, что была в полночь. Ясно?
Дождавшись кивка, он продолжил:
– Вот этот умер в детстве. Второй прожил дольше, он был хорошим человеком, но летящую на красный машину это не остановило. А третий…
– Маньяк-долгожитель, – предложил я. Чипсы в качестве учебного пособия забавляли и вызывали полет фантазии.
– Допустим, – с этими словами он сгреб крошки в одну кучу и разделил снова. – И вот тебе те, кто родился после их смерти. Может, не трое, а сколько угодно, но в каждом из них есть нечто от умерших ранее. И это не случайность, а Порядок. То, в какой момент оборвется земная жизнь каждой души, уже определено, потому что каждая из них к моменту смерти должна быть… Как бы это назвать…
– С определенными свойствами? – подсказал я.
– Вроде того. С качествами, свойствами, опытом – да.
– Блин. – Тогда я еще не пытался уместить все это в голове, просто прикалывался: – Значит, в каждом из нас может оказаться немного маньяка-долгожителя?
– Да, но это не значит, что ты обязательно станешь убийцей.
Позже, когда я начну запоем читать книги по психологии, пытаясь отыскать в них потерянную почву и снова вернуть ее себе под ноги, то найду там термины, которые покажутся мне подходящими – задатки и способности. То, что заложено в каждом из нас природой и то, как мы сумеем этим воспользоваться. 
– Забавно, – сделав глоток пива, я снова принялся разглядывать наших «подопытных»: – Значит, если я встречу кого-то, кто покажется мне, м-м… близким по духу – такого, как ты, например, – возможно, так оно и есть? И в нас действительно заложено нечто от одной и той же души?
– Возможно, – пожал плечами Игни, не впечатленный ни простой красотой моей гипотезы, ни откровенностью, которую я себе позволил. – Короче, Порядок возмущается, если кто-то в него вмешивается. Например, спасает жизнь ценой собственной. Плюсует к системе душу, которая уже нужна для появления новой, и вычитает свою, хотя она еще не получила положенный опыт.
– То есть врачи, пожарные и спасатели – потенциальные нарушители Порядка?
– Не всегда. Иногда так задумано. Некоторые души должны получить опыт страдания и избежать смерти. Другим суждено за них умереть. Но если ты спасаешь кого-то и гибнешь, а спасенного называют твоим именем – будь уверен, что будешь платить. Имя души привязывает ее к жизни. Есми, конечно, неравноценны убыткам, которые ты нанес Порядку. Они как вода по сравнению со свежей кровью. Поэтому приходится брать не качеством, а количеством…
Я спрашивал Игни о Боге (есть Те, кто собирает долги, но есть и нечто высшее, тождественное Порядку. Сила, которую мы называем Богом. Так что молись, Девлинский, возможно это нечто  изменит планы относительно неизбежного раскрошения чипсины твоей души через несколько дней), спрашивал о том, что чувствуют те, кто отправляется за изнанку города (покой и умиротворение, которые ни с чем невозможно сравнить) и о том, откуда он все это знает, если сам по-нормальному так и не умер (обиделся, долго молчал, потом признался, что некоторые знания просто есть в его голове – это касается, например, Есми, Полупути и того, что ожидает нас после смерти).
Я спрашивал – и страх покидал меня. Беседы с Игни способствовали этому гораздо больше, чем его попытки научить меня защищаться.
С восторгом внезапно просветлевшего монаха я читал «Жизнь после жизни» Раймонда Моуди и не мог сдержать смех от того, что описанные им околосмертные переживания совпадают с тем, что говорил мне Игни. Я искал информацию о внетелесных опытах, рассказы тех, кто побывал за гранью, но сумел вернуться. Гипотеза Дункана Макдугалла о том, что человеческая душа весит двадцать один грамм, лишь подтверждала то, в чем я и так уже был убежден – смерть неокончательна и предопределена Порядком. Каждый из нас – шестеренка в огромной подвижной системе, которая никогда не останавливается. Двадцать один грамм меня разделят на энное количество новых душ, и все повторится снова.
Я читал Библию… и между строк различал ту же систему. Богу известно все, что было, есть и даже то, что будет. Мы делаем выбор? Нет, он давно уже сделан и не сможет Его удивить. «Я есмь лоза, а вы ветви; кто пребывает во Мне, и Я в нем, тот приносит много плода; ибо без Меня не можете делать ничего».
И тогда меня осенило: все происходящее со мной неслучайно тоже. Меня не просто так избили за гаражами. Я должен был встретить Игни. Мне суждено было узнать то, что я узнал. Своими глазами увидеть Есми, поверить в жизнь после смерти. И теперь я не смогу жить как раньше. Учеба, придирки одноклассников, побои, даже эрзац-мир компьютерной игры – все это мельчало, тускнело, становилось неважным по сравнению с Порядком. Вот Игни говорит, свою жизнь нужно продавать задорого. Чем больше я об этом думал, тем отчетливей понимал, что мое время еще не пришло. Не для того я его встретил, не для того все это узнал, чтобы позорно сдохнуть от рук и ног четверых отморозков в этой забытой Богом дыре.
У тех, за изнанкой, на мою душу явно большие планы. Она приобрела слишком сложные свойства и теперь не по карману каким-то имбецилам из старших классов.
Признав, что от меня ничего не зависит, я стал по-настоящему свободным. Отныне я не должен был доказывать, что хорош. Я разрешил себе плыть по течению, решив, что даже если закончу школу со справкой и никуда потом не поступлю – значит, таков мой путь.
Предназначение Артема Девлинского не в том, чтобы учиться в тупом институте, ходить в тупой офис и жить от зарплаты до зарплаты, нет. Я зачем-то понадобился системе. И я узнаю, зачем.
Окончательно осмелев, я решился выйти на улицу. Мы с Игни выбрали место испытания ловушки – пустырь за кладбищем, – и я поехал туда, чтобы прикинуть, как монтировать мое гениальное изобретение из частей, потому что дотащить его в собранном виде, не привлекая к себе лишнего внимания, вряд ли бы получилось.
Там они меня и поймали.

Дым. Запах дыма.
Я больше не мог кричать. Воздух вырывался из легких со страшным свистом. Чтоб не захлебнуться кровью, мне пришлось запрокинуть голову. Не успевал я сглатывать, как рот наполнялся снова. Кажется, они сломали мне нос.
Мне не нравился звук моего дыхания. Адски болели ребра, правая рука висела плетью. Но настоящего страха не было. Я ждал Игни.
Они жгли костер, а я лежал в темноте. Чтобы отвлечься, стал представлять, как собираю ловушку для призраков. Если б не все это , я уже несколько раз смотался бы домой и закончил работу, прежде чем Игни придет сюда через Полупуть.
Он придет. Мы договаривались. Придет и убьет их.
Они искали Игни. Спрашивали, где мой приятель, с которым меня видели на стройке. Значит, кто-то спалил наши ночные тренировки. Но это уже неважно.
Я согнул одну ногу в колене, и оно тут же уперлось в крышку. Гроб притащил тот, брат которого работал на кладбище.
Все это  просто опыт, который должна получить душа Девлинского, чтобы подняться на уровень выше. Совсем как в MUD’е. Я нужен Порядку. Сегодня я не умру.
Они начали копать. Я слышал, как входит в землю полотно лопаты: ш-шик, ш-шик… Так вот для чего им нужен был костер. Чтобы растопить снег и согреть землю.
Игни, где тебя носит?..
Я думал про Полупуть. Как-то раз я спросил, есть ли такое место, куда невозможно попасть с помощью этого мертвячьего портала. И Игни ответил – другой город. Изнанки городов не соприкасаются, поэтому он не может путешествовать по миру без билетов и касс (одно из самых сильных моих разочарований в теории двоедушия). Еще вокзалы, аэропорты, лодочные станции… Любой вокзал, объяснял он, это пограничная зона между городами. На изнанке нет вокзалов, а у вокзалов нет изнанки. А поскольку Полупуть – это короткий нырок на изнанку, чтобы срезать дорогу на лицевой стороне, то там попросту некуда нырять.
Но сейчас я не на вокзале и не в другом городе. Найти меня для Игни не сложнее, чем когда я сижу в своей комнате и туплю в комп.
Потом я думал о миллионах тех, кто умирал до меня. Из скольких душ я собран? В каких они жили странах? На каких языках говорили? Что их тревожило?
Есть ли во мне хоть что-то от меня самого?..
В крышку дважды постучали.
– Ну что, гаденыш? Так и не расскажешь, где искать твоего непобедимого друга?
Он назвал меня вовсе не гаденышем. И вопрос прозвучал совсем не так. Это моя более-менее приемлемая адаптация.
Я не ответил, и тогда меня подняли и понесли.
А потом опустили в яму.
Этот звук я не забуду никогда. Сначала он заполняет все вокруг. Ты слышишь, как комья земли осыпаются вниз. Чувствуешь, как опускаешься, когда под тяжестью гроба проседает почва. Ты думаешь только о том, чтобы это поскорее закончилось, а они все кидают и кидают, пока не наступает тишина. Гробовая тишина.
– Мама, – всхлипнул я. – Мамочка-а!
По ногам потекла струйка теплой жидкости.
Я кричал им, где найти Игни. Назвал номер школы, который он мне говорил, предавал его снова и снова, только было слишком поздно. Я лежал в темноте и царапал себе колени. Слышал, как снаружи что-то скребется в стенку моей домовины. Мне казалось, что это черви, почувствовавшие близость пищи. Я ощущал копошение их крошечных тел, ищущих промежуток между ботинком и тканью джинсов, чтобы пробраться внутрь.
Успокойся. Этого не может быть. Успокойся.
Я все еще ждал Игни. Его не было.
Я попытался прикинуть, какого размера тот ящик, в который меня положили, и пришел к выводу, что он больше двух метров в длину, около семидесяти сантиметров в ширину и глубиной примерно в шестьдесят. Получается… Получается… Восемьсот восемьдесят два литра. Мое тело занимает…
Становилось душно. Чтобы не захлебнуться кровью, если вдруг потеряю сознание, я повернул голову набок и приоткрыл рот.
Мое тело занимает в пространстве литров шестьдесят. Кислород составляет одну пятую часть воздуха. Здесь его…
Голова кружилась и дико хотелось пить.
Сто семьдесят шесть литров. Я трачу пол-литра кислорода в минуту. Значит, израсходую весь за пять с небольшим часов.
Нужно было дышать через раз.
Раз… Два… Три…
Я терпел, сколько мог, а потом сделал слишком глубокий вдох.
Так дело не пойдет.
Чтобы не отключаться, я кусал себя за пальцы.
Однажды по телевизору обсуждали историю парня, который попросил закопать себя в землю. Есть такая древняя ритуальная практика, ее используют алтайские шаманы и некоторые боевые подразделения. Смысл в том, чтобы научиться «глубинному чувствованию себя». У этого парня была с собой дыхательная трубка и мобильный телефон. Он позвонил приятелю, который должен был прийти за ним утром, и сказал, что все в порядке. Это был единственный звонок. Его откопали мертвым. Ночью пошел дождь, и влажная почва забила трубку, через которую он дышал. Чувак заземлился по полной программе.
Мне казалось, что я закрыл глаза всего лишь на секунду, а когда открыл, мое лицо обдувало ветром. Я сидел, опираясь спиной на что-то мягкое, и вдыхал полынное тепло, пропитавшее здесь все. Меня держали за плечи.
– Игни, – сказал я, вжимаясь затылком в его грудь. – Почему так долго?
Он не ответил. Я хотел повернуть голову и посмотреть ему в лицо, но не смог шевельнуться. Дернулся снова. Ушиб локоть. Попытался вырваться… и заорал, со всей силы ударившись обо что-то лбом.
Я по-прежнему лежал в гробу.
Чертов Порядок обманул меня. Если б не Игни, ничего бы не произошло. Не вмешайся он в драку за гаражами, я просто дополз бы до дома, отлежался бы и зажил прежней жизнью. Если бы он не рассказал мне про изнанку города, я не был бы так самоуверен. Если б не его слова о том, что свою жизнь нужно продавать задорого, я не напал бы первым. Я вообще не оказался бы на пустыре за кладбищем. Сейчас я гамал бы в MUD или собирал радиоприемник, или говорил бы по телефону с мамой.
Сколько сейчас времени?
– Мама, – шептал я, – мама, мамочка…
Игни не пришел. Мы договаривались. Но он не пришел.
Я проваливался в темноту, плыл куда-то в своем саркофаге, чувствовал, как покачиваюсь на волнах. Слышал мамин плач. Голова кружилась, глаза заливало потом.
– Игни. – Мой голос был единственным возможным здесь звуком. – Игни. – И кто-то пытался проникнуть сюда оттуда, снаружи. Бледные подземные твари окружили меня и толпились со всех сторон, пытаясь достать. – Игни. – Как будто что-то изменится, если я стану повторять это снова и снова.
Игни… 

– Мы договорились встретиться на пустыре за кладбищем. Дев до одури боялся Есми, поэтому он должен был объяснить мне, что делать с его изобретением, а потом вернуться домой и ждать меня там. Ему нужно было время, чтобы все подготовить, и я не спешил – сначала шлялся по улицам, потом сел в первый попавшийся автобус и доехал до конечной. Это был мой район. Я жил там до того, как стал второй душой Антона Князева. Собирался найти свой дом – я знал, как срезать путь, куда свернуть потом… Ко мне впервые начало возвращаться прошлое, это было странное чувство, хотелось схватить его и не отпускать… Еще немного, и я вспомнил бы себя прежнего. Я узнавал дворы и магазины, уходил все дальше и не мог остановиться… а потом встретил маму.
Она не узнала меня. Раньше я выглядел иначе. Решила, наверное, что беспризорник, и пригласила в дом. В мой бывший дом, понимаете?
Я и раньше пытался избавиться от Князева, просто не вернувшись. Думал, перетерплю, не поддамся, но так ни разу и не выдержал. В ту ночь я забрался на стройку, привязал себя к какой-то балке и сидел, стиснув зубы, – ждал, когда накроет эта фигня, когда ты перестаешь себе принадлежать. Тебя просто тащит в нужную сторону, как ни упирайся, и нет такой силы, чтобы этому противостоять… Но ничего не произошло, потому что Коровья Смерть нашла меня раньше. Притащилась, подметая лохмотьями пол. Пообещала денег, если я верну ее беглую внучку. И два дня жизни в придачу. Два дня обычной человеческой жизни, которые я смог бы провести вместе с Девом.
Повисшую в кухне табачную пелену можно было кроить ножом. Игни продолжал дымить, то и дело прикладываясь к бутылке. Бо и Ника притихли напротив. Слушали. А он словно ушел куда-то, бродил вдалеке с отсутствующим взглядом. И оправдывался – не перед ними. И видел сейчас не их.
– Утром мы погуляли бы с собакой, – его речь становилась все более невнятной, да он и не старался быть услышанным. – Потом… в кино, я никогда еще не был. Зависли бы в компьютерном клубе, Дев обещал познакомить меня со своими друзьями. Потом…
Он продолжал бормотать окончательно заплетающимся языком до тех пор, пока Бо не отобрала у него бутылку и не спрятала ее в шкаф.
– Так ты вернулся? Туда, к Деву? – спросила она нарочно громко. Игни вскинул голову и некоторое время молчал, с трудом фокусируя на ней взгляд.
– Да. Я нашел Шанну, как нечего делать притащил ее обратно к старухе, и Коровья Смерть сдержала слово. Я не мог наглядеться на солнечный свет… Радостный, заявился к другу, только мне не открыли. Я просидел под дверью до самого вечера. До тех пор пока какая-то женщина не отперла ее своим ключом. Я спросил про Дева. Она сказала, что он в больнице и к нему сейчас нельзя.
Я переночевал на вокзале, а с раннего утра уже торчал в приемном покое. Мне казалось, что все как-то странно на меня смотрят, поэтому я долго не осмеливался спросить, а когда все-таки решился, очень милая девушка вежливо сказала, что Артем Девлинский поступил к ним вчера с сотрясением мозга, переломом ребер и переохлаждением. Чья-то собака учуяла его под землей и копала, пока хозяин не подошел посмотреть. Он пролежал в гробу почти всю ночь. Сгрыз с пальцев всю кожу и… Не надо так на меня смотреть. Сам знаю. Но я боялся идти к нему через Полупуть, потому что не знал, один ли он в палате. Думал, увидимся, когда выпишут, наплевал бы на все и заявился прямо к нему домой… Но ничего не вышло. Он вернулся в апреле. В тот день шел ливень. Он спустился вниз – там, за домом, был палисадник с грядками и какие-то сараи, возле них стояла железная бочка с дождевой водой. Дев нырнул в нее вниз головой. Мать увидела в окно, выбежала и каким-то чудом вытащила его за ноги. После этого он попал в психиатрическую лечебницу. Я просил Антона, чтобы он иногда навещал мать Дева, спрашивал, как дела… и однажды ему открыл незнакомый мужчина. Девлинские уехали из города со всеми вещами.
Бо перебила его с горящими глазами:
– Я поняла! Я знаю, о ком ты говоришь! Дзержинск? Вы жили в Дзержинске? – Игни ответил коротким кивком. – Это была довольно громкая история, – пояснила она для Ники. – Лет пять назад о ней рассказывали во всех новостях. Школьные разборки закончились погребением заживо. Из тех, кто это сделал, только один получил реальный срок. Остальные отделались условными. Может, поэтому твой друг и переехал?
– Я собирался искать его. – Игни снова повело, да и Бо чувствовала себя едва ли лучше. Держалась только на интересе к рассказу и третьей чашке кофе. – На деньги, которые заплатила за Шанну ее бабка, я купил подержанный мотоцикл. В ту же ночь зашел в интернет-кафе… Мы играли в одну сетевую игру, и я надеялся, что кто-нибудь из ребят знает, где сейчас Дев. Но они и сами его потеряли. Я проверил дату его последнего входа на форум – бесполезно, оттуда он пропал тоже. Еще у меня был пароль к ftp-серверу – я знал, что иногда он оставлял там заметки, что-то вроде дневника. И увидел нечто такое, что передумал его искать.
– Фотографии расчлененных трупов? – предположила Бо.
– С подробными описаниями того, что и как он с ними делал, – устало пошутила Ника.
– Скорее погружение во тьму. Бредовые рассуждения о его предназначении. Он много думал о Порядке и Хаосе и в конце концов присвоил себе право распоряжения жизнью и смертью. Теперь он считает себя кем-то вроде избранного, который выполняет возложенную на него миссию… Я следил за тем, что он пишет. Мог бы ответить, но не стал.
Поначалу Дев еще пытался оставаться прежним. Поступил в железнодорожный техникум в каком-то маленьком городе – Арзамасе, что ли?.. Встречался с девушкой. Они трепали друг другу нервы, вскрывали вены, лежали в больницах, выходили и все начиналось заново. Она пыталась его зарезать. Он пытался ее бросить и описывал это в блоге. Так продолжалось до тех пор, пока ее брат не начал ему угрожать, и все окончательно полетело к чертям.
Девушка прыгнула под поезд, ее брат взорвался в собственной машине. Дев снова переехал – в Москву. Сошелся с начинающим дельцом, который открывал ночной клуб. Дев выполнял для него кое-какую работу. Когда нужно было припугнуть несговорчивого бюрократа или… Хм. Избавиться от слишком принципиального.
Свою внезапную страсть к взрывотехнике он тоже объяснял предназначением.
Я думаю, в какой-то момент Дев догадался, что я шарю в его записях, потому что вдруг начал обращаться прямо ко мне. Я больше не дерьмо на подошве, приятель. Ты скоро узнаешь.  И тогда я понял, что мы еще встретимся. И встреча будет нерадостной.
– Вик, – вскинулась Ника. Бо была уверена, что та давно уже дремлет, уронив голову на сложенные руки, но нет – она слушала. – Ты говоришь про Виктора? Они были знакомы?
– Тогда я не знал, кто такой Виктор, но – да, были. И теперь Девлинский защищает Арсенику. Самый паршивый расклад из всех возможных.

DevTheDestroyer chat: я больше не дерьмо на подошве, приятель. Ты скоро узнаешь. Я даю тебе время, чтобы решить, насколько дорого ты продашь мне свою жизнь. Я даю тебе время придумать слова, которыми ты объяснишь, почему предал меня. Я даю тебе время, но его не так много. Почему ты молчишь? Почему не пытаешься поговорить со мной? Смотри, я оставляю пустое место. 
Ignition chat: 
Ответь мне, пока я еще могу тебя услышать. Пока я хочу тебя услышать, ответь. 

Арсеника

Запах кофе и шуршание оберточной бумаги спугнули некрепкий сон, которым она ненадолго забылась под гул двигателя и плавное покачивание автомобиля. Растирая затекшую руку, Арсеника выглянула в окно – клочок серого неба, деревья, снова деревья, грязный снег на обочине… Впрочем, по сравнению с придорожными общепитами здесь бурлила жизнь – к окошку «Макавто» выстроилась целая очередь из желающих получить неполезную, но привычную еду.
– Если хочешь, можешь выйти прогуляться. В «Маке» есть туалет. Ехать еще далеко.
Она обернулась к жующему бургер Деву. Приняла из его рук теплый картонный стаканчик с кофе и сделала осторожный глоток. Боже, до чего вовремя…
– Куда мы едем? – Спросонья собственный голос показался чужим.
– Туда, где вторая душа Ландера не сможет тебя достать. Арзамас-23. Слышала о таком?
Несколько мгновений Арсеника смотрела на него, не моргая, а затем потянулась навстречу и обхватила обеими руками, глубоко вдохнула чернильный запах, пропитавший воротник его куртки. Так пахла надежда на жизнь.
– Ты невероятный!
Как она могла считать его некрасивым? Разве эти девчачьи ресницы, тонкий нос, морщинки в уголках губ – отвратительны? Разве можно не желать, чтобы его смуглые пальцы, так уверенно собирающие непонятные механизмы и так спокойно лежащие на оплетке руля, запутались в ее волосах? При мысли об этом Арсенику бросило в жар. Дев сидел неподвижно. Она горячо дышала ему в шею.
– Как тебя зовут?
– Что?
– Дев – это ведь прозвище. Как тебя зовут на самом деле?
Он склонился к самому ее уху, словно кто-нибудь мог подслушать:
– Если ты об этом, то в моем паспорте написано «Артем Девлинский».
Артем. Совершенно ему не подходит… Пусть лучше остается Девом. Хотя Артем и Арсеника Девлинские звучит неплохо.
– Раз ты никуда не идешь, погнали. Времени мало.
«Спортейдж» рванул с места, шлифанув покрышками асфальт. Динамики выбрасывали в салон странную смесь из песнопений на латыни и агрессивного дискотечного бита. Музыка, вызывающая готичные ассоциации с кострами инквизиции и обнаженными рыжеволосыми ведьмами как частью перформанса в модном столичном клубе.
Арсеника откинулась на спинку сиденья и блаженно потянулась.
– Почему именно Арзамас?
– Не просто Арзамас, а Арзамас-23, – хмыкнул Дев, выдыхая сигаретный дым. – Только не спрашивай, куда делись еще двадцать два, это просто километраж, но я не знаю, откуда он отмеряется. Такая вот городская загадка… Во-первых, это почти моя родина. Я жил там до переезда в Москву. Во-вторых, Полупуть ломается на границе между областями – если Игни не наврал, конечно. И в-третьих… Хм, ты можешь объяснить, почему сама этого не знаешь, раз была второй душой? Ладно, проехали. В-третьих, это железнодорожный рай.
Арсеника вопросительно подняла брови: при чем здесь это?
– Ну, город-вокзал! Все равно непонятно? Да у тебя серьезный провал в теории. Короче – Полупуть проходит через изнанку города, а у вокзалов ее нет. Это буферные зоны. Такие же, какие есть между всеми городами. Сейчас для тебя это самое безопасное место. Два уровня защиты. Игни обломается тебя искать. Даже если допрет до Арзамаса, я все равно все сделаю раньше.
Вынув из его пальцев тлеющую сигарету, Арсеника глубоко затянулась.
– Ты просто бросишь меня там и уедешь?
Он выдержал ее взгляд, не оборачиваясь.
– А ты как думала? Нужно закончить начатое.
– Не делай этого.
Похоже, он не расслышал. Арсеника приглушила музыку и для уверенности обняла себя за плечи. Не помогло – руки все равно дрожали.
– Дев, я хочу отменить заказ. Представь, что я ни о чем тебя не просила. Зато прошу сейчас – забери меня отсюда. Хоть в Арзамас, хоть в Москву. Куда угодно! Мы ведь можем сбежать? Пусть Игни радуется жизни со своей Никой. Мне все равно. Я хочу быть с тобой, просто… Что? – нахмурилась она, заметив выражение его лица. – Что-то не так?
– Все, – отрезал он жестко. – Все не так, и ты прекрасно это понимаешь.
– Нет, не понимаю. Что именно тебе мешает? Что связывает тебя с Игни? Почему ты настолько от него зависишь?
Машина тормознула так резко, что запахло жженой резиной. Сзади длинно просигналили. Черный «Мерседес» обошел вставший в левой полосе «Спортейдж» по широкой дуге и ушел в точку на горизонте.
– Или ты… – Бледный, как полотно, Дев хватал губами воздух, словно только что вынырнул с огромной глубины. – Или ты сейчас заткнешься, и мы едем дальше, или выметайся отсюда и проваливай. Теперь это мое дело. То, что между мною и Игни. Ты здесь ни при чем. Я ничего не делаю ради тебя, ясно?
– Да.
– Тебе повезло, что я оказался на твоей стороне, – продолжил он, едва восстановив дыхание. – Но все может запросто измениться, если ты снова об этом заговоришь.
– Я поняла, – сказала она чуть слышно.
– Вот и славно.
Музыка ударила по ушам до боли в барабанных перепонках. Черный «Мерседес» они нагнали минут через десять. Арсеника изо всех сил вцепилась в рукоятку двери, когда голубой кроссовер начал стремительно сближаться с седаном, обогнал его и взвизгнул тормозами.
Не ожидавший такого «мерс» вильнул вправо, где бесконечным потоком шли большегрузы, а потом вылетел на встречную полосу и скатился в кювет, чудом избежав препятствия посерьезней, чем придорожная канава.
Девлинский, этот чертов придурок, избалованный ребенок, издал ликующий возглас, развернулся через двойную сплошную и поехал в обратном направлении. Он пропустил нужный поворот ради этой маленькой никчемной мести человеку, которому вдруг помешал его застрявший посреди скоростной трассы автомобиль.
И снова у Арсеники мелькнула мысль, что нужно было принять предложение «выметаться и проваливать». Расстаться, пока не поздно, спасти себя от этой бешеной, болезненной зависимости – бежать без денег, вещей, документов… Без дома. Черт бы тебя побрал, Дев, всех ли своих знакомых ты вот так к себе привязываешь?..
Оставшуюся часть пути она просидела, отвернувшись к окну и стирая со щек упрямо набегавшие слезы. С тем же успехом можно было плакать из-за снега в начале мая, отмены рейса или сломанного каблука. Дев не замечал ни ее молчания, ни шумных прерывистых вздохов, зато в полный голос подпевал магнитоле и между делом отпускал язвительные комментарии в адрес водительских навыков всех тех, с кем по воле судьбы совпадала траектория его движения.

Арзамас-23 Арсеника невзлюбила с первых улиц – за спальные пятиэтажки, вышки ЛЭП, прохожих с лицами имбецилов и огромную дымящую промзону. Вдоль дороги попеременно тянулись то ветхие ангары, то пустые товарные вагоны, которые вряд ли когда-нибудь покидали ржавые пути. Почти сразу навстречу попалось местное кладбище, своим размахом как бы намекающее на то, что смерть здесь более частая гостья, чем где бы то ни было, и памятник Ленину, намекающий на вечность. Единственный замеченный ей детский сад напоминал колонию для малолетних преступников.
Не сильно отличалось от тюрьмы и здание, возле которого остановил машину Дев. Велел ждать, а сам исчез внутри. Арсеника осталась на улице. Прочла табличку на фасаде – железнодорожный техникум – и принялась мерить шагами просевшую брусчатку. Дев представлялся жителем этого мерзкого города гораздо органичней, нежели столицы (которую она никогда не видела, но не раз воображала частью своего блестящего будущего). Безумие витало в здешнем воздухе, расползалось грязью под ногами, влажной дымкой висело над поросшими кустарником оврагами. Разве можно каждый день видеть все это и не свихнуться?
Где-то вдалеке то и дело тревожно вскрикивал паровозный гудок. Единственным ярким пятном на всей улице был голубой «Спортейдж».
– Бинго! – То, как бесшумно он подкрадывался, могло довести до инфаркта. Дев подбросил на ладони, а затем протянул Арсенике плоский ключ с кислотно-желтым пластиковым брелоком: – Владей.
Словно от какого-то офиса, подумалось ей, а Дев уже вытащил из багажника свою сумку, закинул ее на плечо и двинулся через пустую дорогу наискосок, к железнодорожной насыпи. Арсеника молча последовала за ним. Вместе они поднялись наверх по выщербленным бетонным ступеням. Вправо и влево, насколько хватало глаз, тянулся грузовой состав, похожий на бесконечную связку отвратительных сарделек.
Дев ловко поднырнул под ближайший вагон и мгновенно скрылся из виду. Повторение маневра стоило Арсенике подвернутой ноги и мазутного пятна на рукаве. Шагая через пути, она добралась до пустой платформы, за которой громоздились несколько дощатых построек неясного назначения. Трудно было представить себе более безжизненное место, и даже короткие реплики диспетчеров по громкой связи звучали потусторонне и жутко, как голоса с того света.
За их спинами медленно проследовал из ниоткуда в никуда одинокий электровоз. Арсеника проводила его задумчивым взглядом.
– Че-эс два, – прокомментировал Дев, решив, видимо, что ей это интересно. – Маневровый. В просторечье «чебурашка». Так, а нам вроде бы… туда, – не сразу сориентировался он, и Арсеника с ужасом поняла, что речь шла об одноэтажном бараке с зарешеченными пыльными окнами, выглядевшем так, будто минимум последние полвека туда не то что нога человека, а даже крысиная лапка не ступала.
Перила, на которые Арсеника опиралась, пока Дев ковырялся с замком, жирно липли к рукам.
– Ну вот, – провозгласил он наконец, с приглашающим жестом распахивая перед ней дверь. – Практически лучшие местные апартаменты в твоем полном распоряжении!
А ведь мог бы и номер в гостинице снять, злобно подумала Арсеника, шагая в затхлую темень давно не проветриваемого помещения. Жлоб.
Лампочка вспыхнула и тут же погасла.
– Пробки выбило, – пробормотал Дев, ставший неразличимым после того, как закрыл дверь. Пока он копался в щитке, Арсеника зажала пальцами нос, прошла дальше и остановилась на пороге единственной комнатушки. Когда за окном пронесся поезд, пол под ногами заходил ходуном. В горле запершило от посыпавшейся отовсюду пыли.
– Я тут не останусь.
Дев все-таки совладал с электричеством и стоял теперь, вытирая грязные руки о джинсы, с безмолвным вопросом в глазах.
– Здесь нет туалета. – Она даже не старалась скрывать разочарование. – И кухни. Здесь вообще ничего нет.
– Здесь есть жизнь, – сказал он равнодушно. – Не нравится – ты знаешь, что делать.
Конечно, знает. Выметаться и проваливать. Свежо предание.
Арсеника не двинулась с места. Выждав немного, Дев открыл металлический шкафчик и достал оттуда выцветшее пластиковое ведро. Вслед за ним появилась швабра с поредевшей от времени щетиной.
– Жить захочешь – приспособишься, – отрезал он, а затем, противореча себе, вооружился всем этим сам и вышел на улицу.
Комната была печальна, как памятник Ленину и громадное городское кладбище вместе взятые. На окне завяла штора в мелкий рубчик. Свет, пробивавшийся сквозь засиженное мухами стекло, придавал обстановке похмельную мутность – должно быть, поэтому от вида стола и двух табуреток начинала болеть голова, а под взглядами пышногрудых красоток с давно просроченных календарей пересыхало во рту. Возле продавленной, в клочках пыли раскладушки поникли голенищами два огромных рабочих сапога.
– Вода есть на улице, – объявил Дев с порога. – Только холодная. Труба с вентилем – слева от крыльца.
Макнув в ведро жуткий кусок коричневой рогожи, он тщательно его отжал и принялся наматывать на швабру, широко расставив ноги в кедах. С той первой встречи в «Ашане» они практически сменили цвет с нагло-красного на бурый.
– А туалет? – огрызнулась Арсеника.
– Там же. Прямо и направо. Не пропустишь. Продукты я тебе привезу, – продолжал он, плюхнув тряпку на пол и начиная размазывать грязную жижу. На мытье это не слишком-то походило. – Пару дней перекантуешься. Этого будет достаточно.
Чтобы не стоять столбом, она попробовала протереть столешницу найденной на подоконнике тряпкой, но, поскольку то и другое было одинаково пыльным, из этой затеи ничего не вышло. Тем не менее видимость труда создавалась успешно – прикусив губу от усердия, Арсеника старательно выводила на сером пластике круги и хитро закрученные спирали.
– Что это за место?
– Батина подсобка.
Некоторое время оба молча сопели, погруженные каждый в свое занятие.
Арсеника не выдержала первой:
– Твоего отца?
– Бывшего препода из технаря. Хороший мужик! Разрешил пожить здесь немного.
Влажный пол выглядел чистым, но в местах, где вода уже подсыхала, явственно проступали узоры, схожие с теми, что выходили из-под руки Арсеники.
Похлопав по карманам, Дев извлек пачку сигарет. Оба закурили, наполняя непроветриваемую комнатушку сизым дымом.
– А он не захочет сюда прийти?
– Не-а. Он знает, что я не один.
– Интересно, с кем же ты?
Дев наградил ее красноречивым взглядом. Все ясно. Порядочных девушек не приглашают ночевать в подсобки.
– Я вот еще о чем думаю.
В разговорах с Девом приходилось постоянно держать в голове то, с чего, собственно, начиналась беседа. Иногда он не только не выдерживал логику рассуждений, но и сбивался с устной речи на мысленную. Вот и сейчас – явно перешел в ждущий режим, устремив взгляд вверх и бесшумно шевеля губами. В такие моменты Арсеника чувствовала себя лишней.
– Так о чем ты думаешь?
Раздражение в ее голосе осталось незамеченным.
– О том, что не должен был видеть того мужика в гробу на нашей кухне. Не должен был, но видел. Ты ведь тоже?..
– Нет. Только когда его убил Ландер. То есть, не Ландер, а… Ну, ты понял.
– Есми видят только двоедушники и те, кто рядом с ними. Но тогда кроме нас с тобой дома никого не было… А прикинь, – нервно усмехнулся он с лихорадочным блеском в глазах. – Прикинь, я вдруг тоже стал бы таким!
Даже со своими провалами в теории Арсеника знала, что «вдруг» это не происходит. Дев не мог не знать.
– Тебе бы этого хотелось? – спросила она осторожно.
– Конечно! – В его голосе звучал тот же трепет, с каким другие говорят о несбыточной покупке дорогой машины или путешествии на другой конец света. – Сейчас я трачу кучу времени на сон, а мог бы больше читать. Доделывать что-то срочное. Побывать в каждом уголке города – для Полупути ведь практически нет преград! А еще я мог бы…
Он снова замолчал, глядя прямо перед собой с восторгом, который вряд ли был вызван наскоро отмытыми половицами.
– Что? Что еще?
Он повернулся и посмотрел ей прямо в глаза:
– Убивать?..
Если он имел в виду заказные убийства, то провидение, пожалуй, поступило по совести, когда не поставило под угрозу жизнь еще нерожденного Артема Девлинского и не выделило ему персонального спасителя. Страшно представить, чего он наворотил бы, обладай способностями двоедушника, если даже в нынешней ипостаси от него мурашки по коже.
– А впрочем, нет, – сказал он буднично. За такие резкие смены настроения его самого вполне можно было заподозрить в двоедушии, только иного плана – как у шизофреников. – Ритуал – это сильнее меня.
– Что еще за ритуал?
Поискав и не найдя ничего, подходящего для пепельницы, Дев бросил окурок прямо себе под ноги. Арсеника последовала его примеру.
– Ты хоть одного Есми завалила, пока была второй душой?
– Не успела. Единственная девушка, с которой я ушла на изнанку города, попросила об этом сама.
– Считай, тебе повезло. Я как-то раз увидел, что вытворяет Игни, – продолжал он, повернувшись к ней спиной и стягивая с себя футболку. Вид его худощавой спины с торчащими лопатками вызывал жалость вперемешку с брезгливостью. – Лучше бы я не видел. Сначала он убивает этих несчастных Есми, а потом… – Дев вытащил из сумки и надел на себя черную толстовку. Застегнул молнию, натянул на голову капюшон. – Потом начинается полная хрень, о которой я не буду тебе говорить, потому что это полная хрень.
Вообще отлично.
– Я скоро вернусь, а ты сиди здесь. Прикинься ветошью и не отсвечивай, – скомандовал он бодро. – Поняла? Это важно. Не как в прошлый раз, а действительно важно.
И ушел. Даже не попрощался по-человечески.
В тот же миг Арсенике захотелось, чтобы он вернулся.
Тело ломило от усталости и нервов. Покосившись на продавленную раскладушку, она решила наплевать на брезгливость и свернулась клубком на серой, до белизны вытертой на сгибах ткани. Подтянула колени к груди и закрыла глаза.
Чернильная нотка пробивалась даже сквозь табачную вонь. Запах вызывал условный рефлекс – предчувствие опасности, с которым она жила все последнее время. Это был запах белья в их общей постели. Кожи Дева, его волос и одежды. Черных букв на теплой впадине под ключицей.
– Возвращайся поскорее, – прошептала Арсеника в полудреме. – Мне так страшно…

Хаос

Божена

Странно, что об этом молчат в новостях. Ни по телевизору, ни в интернете – ни слова. Разве можно не заметить, что люди убивают себя? Взять хотя бы статистику. Блоги. Ток-шоу. Сейчас говорят обо всем, чуть ли не с фонариками забираются в чужой дом, постель, даже голову… в мире, где каждый живет под прицелом уличных камер видеонаблюдения, фотоаппаратов своих и чужих телефонов, где уединиться можно только в туалете, да и то не во всяком, жители одного не самого маленького из городов начинают видеть мертвых. Вешаются, прыгают с крыш, режут вены. И вот что странно – поблизости до сих пор не наблюдается ни армии психологов быстрого реагирования, ни полицейских, ни священников, в конце концов. Только несколько закрытых групп, созданных родственниками погибших, в соцсетях, и объявления с красочными обещаниями поставить на квартиру магическую защиту, а если уже случилось, то изгнать незваные сущности «с гарантией, недорого» – от предприимчивых мошенников.
В голову пришла беспокойная мысль: что, если замалчивание неслучайно, а нужно для того, чтобы избежать паники? Значит, кто-то этим наверняка озабочен. Могущественные люди делают все для того, чтобы навести порядок. Опрашивают свидетелей, пытаются понять, что именно объединяет все эти смерти. Затыкают рот средствам массовой информации, наконец…
В утреннем заоконном мареве Бо разглядела две крышки гроба, темнеющие на фоне стены соседнего дома. Возле ее собственного стояли две машины «скорой помощи» – даже знать не хотелось, в какую квартиру вызывали врачей, потому что следующим пунктом, скорее всего, будет ритуальная служба.
«Le mort saisit le vif». Мертвый хватает живого. Здесь и сейчас смысл этой французской поговорки стал до пугающего дословным.
Целый город будущих покойников…
Чашка с остатками чая выскользнула из пальцев Бо, чудом не разбившись. Только заварка расплескалась так, что даже стене досталось.
Да, вздыхала Бо, собирая чаинки салфеткой, уж лучше бы кто-нибудь пытался во всем этом разобраться. Думать о том, что властям попросту нет до самоубийц никакого дела, было нестерпимо тоскливо.
Бо швырнула салфетку в мусорное ведро и со стоном растерла поясницу. Гостевой диван потому и назывался гостевым, что хозяйка квартиры не должна была мозолить на нем бока, но для рослого Игни он оказался катастрофически мал.
В дверь коротко позвонили. Бо решила, что вернулась Ника. Покосившись на темную и тихую спальню, она прокралась в прихожую и как можно более бесшумно отперла замок.
– Ого, – сказала она вместо приветствия. – Чем обязана?
На пороге стоял взъерошенный, с влажными от пота волосами мальчишка, ночной дежурный из поискового отряда. Костик, да. «Костик – вот тебе погостик». И он тоже не стал утруждать себя реверансами:
– А Игни у тебя?
– Тебе-то что за дело? – насупилась она, лихорадочно соображая о причинах такого внезапного любопытства.
– Он мне нужен. Срочно. Так у тебя или нет?
– Иди сюда, – Бо цапнула мальчишку за локоть и втащила внутрь. Заперла дверь, потом зачем-то посмотрела в глазок, словно за пацаном мог кто-то следить. Но лестничная клетка была пуста. – На кухню, – распорядилась она шепотом. – Садись.
Поставила перед ним тарелку с засохшей вчерашней булкой, плеснула чаю и по-прежнему приглушенно велела:
– Выкладывай.
– Что выкладывать-то? – Он вцепился в еду с жадностью голодного зверька. – Ты все равно ничего не поймешь.
Бо недобро сощурилась:
– А ты попытайся!
– Нам с Игни нужно встретить одного человека, – с набитым ртом произнес мальчишка. Он старался выглядеть вызывающе, но тощая шея, торчащая из воротника куртки, и булка за щекой сводили его шансы к нулю. – Ночью у нас было собрание на изнанке города.
– Что-о?
– Я же говорил, не поймешь, – отмахнулся Костик, и Бо с трудом сдержалась от того, чтобы не встряхнуть его хорошенько.
– Давай кратко и по делу, – прошипела она. – Что за собрание?
– Этой ночью в городе не было ни одной второй души, потому что нас задержали на изнанке из-за Хаоса.
Бо действительно понимала все, кроме одного: каким образом это касается самого Костика?
– Вас?..
– Долго объяснять, – снова увильнул он, не подозревая, как близок сейчас к опасности в виде летающей кухонной утвари. – Сегодня с изнанки придет человек, который знает, что делать. Мы получили задание его встретить.
– Ариман, – произнес хриплый голос. – Лучшая новость из всех возможных.
Подволакивая загипсованную ногу, мрачный постоялец Бо подошел к столу и протянул руку:
– Игни.
– Тин, – деловито ответил мальчишка, отвечая на рукопожатие. – А ты круче, чем твой альтерант.
– Зато ты и так, и эдак на вояку не тянешь, – усмехнулся тот, приземляясь на стул.
Поняв, что ей негласно отводится место у плиты, Бо тяжело вздохнула и поплелась к холодильнику.
– Тин, – проворчала она, доставая молоко и яйца. – Еще один мелкий двоедушник на мою голову. Мир сошел с ума.
– Я лучший в поиске, – заявил тот невероятно довольным тоном.
– Угу, – отозвалась Бо. – В том, как дурить коллег, ты лучший.
– Цель оправдывает средства.
Метко брошенное в сердцах яйцо достигло бы цели, если б не ладонь Игни, оказавшаяся у него на пути.
– Вау, – одними губами прошептал пацан.
Так и рождаются кумиры…
– Многие уже в курсе того, что у нас происходит, – доковыляв мусорного ведра, Игни аккуратно стряхнул в него скорлупу и вымыл руки. Бо тем временем молча колдовала над сковородой. – Появятся гастролеры из других городов. При желании здесь можно неплохо отбить долги…
– Сами справимся! – по-детски задиристо выкрикнул Тин, но Игни его не поддержал.
– В городе сейчас столько Есми, что их на целую двоедушную роту хватит. И с каждым днем становится все больше. Божена, у тебя полотенца есть?
Неожиданный поворот. Даже почти оскорбительный.
– Конечно, – фыркнула Бо.
– Тащи. Лучше два. И ножницы! – крикнул он в спину.
Надо бы огласить гостям прейскурант за порчу имущества, флегматично размышляла Бо, выискивая в стопке белья то, что похуже. А еще лучше выгнать их отсюда к чертовой матери.
Из кухни доносились оживленные голоса и запах подгоревшего омлета.

– Где он? Ты что-нибудь видишь?
Если вопрос предназначался ей, то Бо не видела ничего. Площадь выглядела как обычно пасмурным утром будничного дня – разве что менее оживленной, а если совсем уже честно, то безлюдной. Возле памятника великому русскому писателю топтались только они втроем. Голова писателя тонула в тумане.
Весна началась внезапно, словно только и ждала соизволения календаря. Вот уже которое утро город захлебывался депрессивной взвесью капель воды. Вода заполняла дыры в асфальте, вода капала с крыш, вода оседала на волосах и хлюпала под ногами. Воды было так много, что Бо казалось, будто сама она постепенно обрастает тиной.
– Куда хоть смотреть-то? – не унимался Костик. Если поначалу Игни еще пытался отвечать на каждый его вопрос, то теперь просто помалкивал, спрятав руки в карманы и глядя на мыски собственных ботинок. Перед выходом из дома он самовольно избавился от гипса и теперь едва заметно морщился, наступая на больную ногу. Не то чтобы Бо его жалела, но удовольствия мысль об этом не доставляла тоже.
К памятнику причалил еще один тип – его лицо было скрыто под низко надвинутым капюшоном спортивной куртки. Некоторое время Бо скучающе его разглядывала. Остальные просто не замечали. Подходить и знакомиться он не спешил.
В кармане завибрировал мобильный.
– Ника, – сообщила Бо, взглянув на экран. – Сказать ей, что мы здесь?
– Нет. – Что-то в голосе Игни заставило ее поспешно сбросить звонок. – Передай, чтоб сидела дома и не открывала дверь незнакомцам.
Бо, которая в любом случае не могла бы этого сделать, проследила за направлением его взгляда.
Произошедшее дальше выглядело оптическим обманом. Справа и слева в туманной дымке по-прежнему виднелись до боли знакомые дома с вывесками магазинов и офисов. От памятника к центральной улице города вела широкая дорога с прямоугольниками клумб по периметру, а прямо по курсу громоздился монументальный серый куб Дома связи.
Но сейчас ничего этого не было.
Растрескавшийся от времени и влаги асфальт сменился дощатым настилом. Мужчина в черном сделал шаг вперед. Окружавший его туман казался более густым и плотным, и почти осязаемым. Он вился и перетекал, стелился под ноги странного человека, становился все прозрачней, а затем рассеялся вовсе, будто бы его сдуло порывом ветра, и Бо поняла, что снова видит перед собой привычную улицу.
Мужчина стоял неподвижно, словно прижизненное изваяние самому себе. С холодком в животе Бо разглядывала наполовину обритую голову – оставшиеся волосы лежали на его плече длинной светлой прядью, – заносчивое лицо с нечеловечески светлыми глазами и черный кожаный плащ, увешанный невообразимым количеством цепей.
Ничего хорошего все это не сулило.
Видимо, Тин тоже так решил, потому что мгновенно очутился за спиной Игни.
– Конвоир Ландер, – холодно произнес незнакомец, не подавая руки. У него оказался на удивление мелодичный голос – тягучий и сладкий, как патока, несмотря на явное неудовольствие от встречи, и Бо это тоже не понравилось.
– Конвоир Эш Ригерт. – Да и по эту сторону баррикад гостеприимством явно не пылали. – И кому же мы обязаны радостью встречи? Гилу? Идель? Стоп, дай подумать. Судя по тому, что ты явился вместо Аримана, именно он поплатился за эту досадную ошибку.
От искр, которыми сыпало их напряженное молчание, вполне можно было разжечь небольшой костер.
– На изнанке сейчас сущий ад, – изрек наконец тот, кого назвали Ригертом, своим чарующим голосом, в котором Бо даже почудились нотки вины. – Сны прут изо всех щелей. Идель словила Вуаль. Гил едва справляется в одиночку. Ариман… Он сам принял решение.
– Еще ночью он решил иначе, – перебил Игни.
– Думай как хочешь. Мне незачем тебя обманывать.
С этими словами широкоплечий Ригерт обратил внимание на парня, который раньше топтался поодаль, а теперь подошел и с явным интересом прислушивался к беседе.
– Я тебя не знаю, – заявил конвоир, но того его надменный тон нисколько не смутил.
– Мавр и Волхв, – представился он с ехидной усмешечкой и протянул руку, которую Ригерт вынужден был пожать. – Мы питерские. Слыхали, у вас тут черт знает что происходит, вот и поспешили… на помощь.
– Орел не нуждается в помощи стервятника, – поморщился Ригерт, вытирая ладонь о полу плаща. Взгляд его прозрачных глаз остановился на Бо. – Ну, а ты? Простите… Вы? Тоже питерские ?
– Из Рязани, – брякнула она первое, что пришло на ум. – Там еще грибы с глазами. Их едят – они глядят.
Эш Ригерт посмотрел на нее с жалостью.
– Понаехали, шоу фриков… Короче, ребятки, армия из вас так себе. Только не обижайтесь. Все, кроме Ландера, могут быть свободны. – И, потеряв к беседе всякий интерес, он развернулся и пошел прочь.
Не желая отступать, остальные дружно потянулись следом. Бо с ненавистью смотрела на обтянутую черной кожей спину новоявленного конвоира и думала о том, что в этой своей униформе, с чеканным шагом и идеально прямой спиной он чертовски напоминает офицера гестапо. Всем известно, что с такими в сорок пятом делали.
Она едва сдержалась от презрительного плевка.
Завершили образ два припаркованных на обочине «Гелендвагена» с надраенными до блеска вороными кузовами. Из первой машины показался мужчина в костюме и туфлях не по погоде – судя по их безукоризненной чистоте, он должен был не месить городскую грязь ногами, как простой смертный, а парить над землей.
«А вот и власти пожаловали, – трусливо подумала Бо, глядя на то, как «депутат» дружески распахивает объятия навстречу «нацисту». – Те самые, которые пытаются разобраться в происходящем». Предложение разойтись всем, кроме Ландера, начинало нравиться ей все больше.
Но, кажется, только ей одной.
– Или мы вместе, или никак, – высунулся Тин. Двое мужчин одарили его такими взглядами, словно рядом с ними внезапно заговорил воздух. – Это наш город!
– Это их город, ясно тебе? – хохотнул Ригерт. Второй ограничился туманной улыбкой. – И ты еще спрашиваешь, чем я собираюсь здесь заниматься! Контингент-то, сам видишь, никудышный. Нет в них ни нашего стиля, ни размаха, ни романтики… Да я в их годы ротой командовал!
Рассуждая так, он направился к одному из автомобилей. Его собеседник, обернувшись к остальным, едва заметно кивнул на второй.
– Наверное, мне лучше уйти, – подала голос Бо, как только поняла, что ее приглашение тоже касается, но Игни сжал ее руку, словно клешнями, – до боли.
– Ты с нами, – сказал он, понизив голос. – Я хочу, чтобы ты была в курсе всего, что там будет.
Хорошо еще, что эта честная компания не горела желанием ехать к ней домой. Единственный плюс происходящего. Да и то с натяжечкой.

Бо ожидала поездки в офис, клуб, ресторан, наконец, однако черные звери неудержимо рвались вперед даже после того, как указатель о въезде в город остался далеко позади. Она никогда бы в этом не призналась, но поездка доставляла истинное удовольствие – механические потомки лучших немецких кровей на дороге вели себя со скромным превосходством: шли друг за другом с практически неизменной, не самой высокой скоростью, не подрезали, не обгоняли и не требовали от остальных участников движения убраться с пути, но те все равно уступали, и Бо, хоть и была ярой противницей любого неравенства, на этот раз все-таки чувствовала себя чуть более на высоте, чем когда рассекала на своей старушке-«Волге».
Мимо плавно проносились монохромные пейзажи, напоминающие быстрые наброски акварелью. Несколько горизонтальных полос разных оттенков серого – поле. Вертикальные штрихи черной краской – деревья. Тоска, но какого-то очень близкого, родного сердцу свойства. Грусть, которую хочется ощутить, потому что в ней можно найти самого себя, давным-давно затерянного среди светофоров и многоэтажек, и вдалеке от множества себе подобных вдруг оказаться в одиночестве. Смотреть на это все и понимать, насколько ты не вечен и, в общем-то, не важен…
Редкие припаркованные возле придорожных изб иномарки казались неизвестно как залетевшими сюда чужеземными птицами.
Стоило съехать с трассы, где «немцам» пришлось штурмовать раздрызганную грунтовую дорогу, мысли Бо тоже свернули в иную колею. Интересно, гадала она, как раньше люди жили без машин в такой глуши? Это же практически полная изоляция на всю зиму и, пожалуй, раннюю весну. Чем они вообще занимались в этих своих мрачных холодных домищах без электрического освещения?
Бездорожье закончилось на удивление быстро. Под колесами зашуршал гравий, мимо промелькнул поднятый шлагбаум, а прямо по курсу распахнула объятия скромная усадьба. К двухэтажному дому с двумя боковыми флигелями вела небольшая аллея. Она упиралась в чашу неработающего фонтана, огибала ее справа и слева и тянулась дальше до самого крыльца. Преодолевая весь этот путь в компании своих напряженно молчащих спутников, Бо без устали крутила головой по сторонам и все больше осознавала, что отдала бы несколько лет жизни за то, чтобы каждое утро прогуливаться здесь, завернувшись в плед. Стоять на берегу поросшего трясиной пруда с книгой в руках, вглядываться в рябь на воде, а после возвращаться в дом мимо мраморных колонн беседки, скульптур, затерянных среди деревьев, мимо фонтанов и аккуратно подстриженных кустов…
Сейчас она практически ненавидела хозяина за то, что такая возможность была у него, и за симпатию к Эшу Ригерту – до кучи.
Втиснутая между фонтаном и парадным входом, во дворе источала бензиновые пары грузовая «газель». Несколько человек в рабочей униформе суетились вокруг, откидывая тент. Бо не знала названия тому, что увидела в кузове, но выглядело оно как оснащение недешевой больничной палаты.
К счастью, в обстановке самого дома ничего больничного не было. Когда верхняя одежда перекочевала на руки горничной, процессия приунывших двоедушников потянулась в гостиную. Судя по выражениям лиц остальных, одна лишь Бо чувствовала себя здесь безнадежно нищей, неуместной и грязной. Игни, кажется, настолько глубоко ушел в себя, что едва ли замечал окружающее его интерьерное великолепие, Костик вышагивал с таким непосредственным видом, словно каждый день завтракал, обедал и ужинал в декорациях дворянской усадьбы, а вот в быстрых взглядах, которыми обшаривал все вокруг питерский Мавр, явно читался интерес, но непохоже, чтобы и он, находясь здесь, испытывал комплекс неполноценности.
В полутемном из-за опущенных штор зале бесшумно трепетал искусственными языками пламени электрокамин. Эш Ригерт с ходу развалился в кресле во главе длинного пустого стола и закинул ногу на ногу, явив окружающим начищенный до зеркального блеска армейский ботинок. По мановению хозяйской руки перед гостем возникли коробка сигар и бутылка виски.
Бо, которая не отказалась бы от простого глотка воды, проглотила слюну.
Остальные, не сговариваясь, расположились за столом на приличном отдалении от дымящего сигарой конвоира, словно расстояние могло от чего-то их спасти.
Прямо за его спиной, над камином, висела голова лося с внушительными рогами. Выдающаяся вперед печальная морда зверя с маленькими черными глазками, утопая в клубах дыма, словно вопрошала: «За что?»
– Обед подадут через полчаса, – учтивым тоном произнес «депутат». – Ну а пока предлагаю обсудить наши общие дела.
– Общие дела, – повторил Ригерт и широко зевнул. – Как-то льстишь ты этому сброду… – Он хохотнул, но быстро стал серьезным, когда его мнимое веселье никто не разделил. Цепким взглядом окинув присутствующих, Ригерт снова откинулся на спинку кресла. – Итак, дорогие стервятники и стервятницы, совсем скоро вы убедитесь, что с моими возможностями на зачистку этого городишки понадобится не более двух-трех ночей, причем безо всякого вашего участия. Устроим им ночь длинных ножей! – Он азартно потер ладонь о ладонь. – Однако вопрос в другом. Насколько я понимаю, были нарушены правила. И тот, кто это сделал, должен как можно скорее отправиться… – С этими словами изнаночный конвоир красноречиво посмотрел в потолок. Со стороны это выглядело как внезапное желание побеседовать с головой лося. – Вверх по течению реки.
Бо почувствовала, что сидящий рядом Игни подозрительно напрягся.
– Подружка Ландера, верно? – тоном добродушного дядюшки продолжал Ригерт. – Честно говоря, когда красноволосая ведьма в последний момент протащила ее в мир живых, мы все порядком обалдели, однако девчонка клялась и божилась, что Хаоса не будет. Мол, вопрос с двойником на лицевой стороне города уладит Ландер. Но, кажется, что-то пошло не по плану…
– Ты не посмеешь.
Бо вздрогнула и втянула голову в плечи. Сейчас она жалела, что сидит так близко от Игни. Обладай Ригерт способностью убивать взглядом, тот был бы обречен стать горсткой пепла еще до того, как успел бы прочесть последнюю молитву.
– Дай мне время. Я найду Арсенику сам.
– Ника, Арсеника… – Тонкие бледные губы искривила брезгливая усмешка. – У тебя было достаточно времени, чтобы разобраться со своими девками, Ландер. Теперь это моя проблема.
– Посмотрим, – процедил Игни, поднимаясь со стула и направляясь к двери.
– Останься! – крикнул ему Ригерт. – Если выйдешь сейчас из этой комнаты, я буду считать себя свободным от любых обязательств!
Игни замер на месте, не оборачиваясь.
– О каких обязательствах ты говоришь?
– Три дня. Я дам тебе три дня на то, чтобы найти эту твою Арсенику и привести ее сюда. Я же не изверг какой-нибудь. Чувства, все дела – что я, не понимаю? Только потом – извини. Не будет Арсеники, придется твоей Нике нас покинуть – результат один, а остальное меня мало интересует.
– Спасибо, – буркнул Игни и положил ладонь на ручку двери, но сразу же ее отдернул. Лезвие ножа вошло в дверной косяк в опасной близости от его головы.
– Вот только отпустить я тебя, прости, не смогу, – ласково протянул светловолосый. – Придется тебе положиться на своих… – Внезапно он посмотрел прямо на Бо, и от этого взгляда ее прошиб холодный пот. – Друзей-приятелей.
– Да ты охренел, Ригерт! – взвился Игни. – Я их впервые вижу!
Резким движением выдернув нож, он замахнулся, чтобы вернуть его владельцу, но тот уже замер на месте в точно такой же позе – с отведенной назад рукой и зажатым в ней стилетом.
Хозяин дома примиряющим жестом развел ладони в стороны:
– Господа! Прошу, давайте решать наши споры словами, – он качнулся вперед, однако особенно выступать не осмелился. Бо его понимала – на всех, кто желает дырявить мебель, ее, конечно, не напасешься, но что, если в качестве мишени их вполне устроит один не в меру рачительный товарищ в безупречном костюме?
– Как и мы, – внезапно подал голос питерский Мавр-Волхв. – Мы тоже его не знаем и не для того сюда тащились, чтобы разыскивать сопливых девчонок. Мы будем охотиться.
– Пошли вон, ненормальные, – устало поморщился конвоир. Швырнул не понадобившийся нож на столешницу и прикрыл лицо, давая понять, что разговор окончен.
– На изнанке мертвяками командовать будешь.
Бо с ужасом смотрела на то, как самоубийца Ландер, прихрамывая на больную ногу, выходит из зала, а точеная физиономия Ригерта медленно, но верно приобретает пунцовый оттенок. Бледная кисть снова потянулась к оружию… Однако патовая с виду ситуация внезапно перестала быть таковой.
– Сказка! – выкрикнул Ригерт. – Задержи его!
Перед глазами Бо промелькнула волна светлых волос, клочья рыжего меха и птичьи перья. Не успела она мысленно сказать «это что еще за чертовщина», как Игни уже лежал, прижатый к полированной поверхности стола слабыми на вид девичьими руками. Их обладательница напоминала Герду из сказки про Снежную королеву – скандинавской белизной лица, глазами-льдинками и по-детски пухлыми губами. Правда, ее черные ботфорты и ножны на бедре принадлежали, скорее, Маленькой разбойнице.
Пока девчонка обменивалась милыми приветствиями с изнаночным диктатором, Игни пытался поймать взгляд Бо, а когда она наконец на него посмотрела, беззвучно зашевелил губами.
Бо едва заметно прикрыла глаза в знак того, что все поняла.
Молча одеваясь в компании подавленного Костика и озлобленного Мавра, она жадно вдыхала аромат горячего, которое только что проплыло мимо них на подносе. Звуки, издаваемые желудками всей троицы, звучали как вечное проклятье этому дому.
– Интересно, зачем все это здесь? – прошептала Бо в надежде заглушить урчание в животе голосом разума. Больничная техника, замеченная ей во дворе, переместилась в просторный холл усадьбы.
– А мне неинтересно, – хмуро ответил Костик. – Не верится, что нас просто выставили. Даже попытаться не дали…
Природа вокруг усадьбы уже не казалась романтично-притягательной. Теперь это был мрачный участок леса, огороженный кирпичным забором, с не менее мрачным бескрайним полем вокруг – без намека на то, как отсюда выбираться.
– Ограда под напряжением. Каждый квадратный метр просматривается видеокамерами, – пробормотал Мавр, глядя себе под ноги. Когда только он ухитрялся все подмечать?
– Блин, жрать-то как хочется, – тоненько всхлипнул Костик, и Бо вдруг вспомнила, что хоть пацан и держался молодцом, а все равно еще ребенок. – И денег нет. И непонятно, куда дальше…
– Деньги есть, – краешком губ сказал Мавр и скосил глаза на свой карман. – Главное, убраться отсюда подальше.
Бо и сама не горела желанием задерживаться, но скорости, которую набрали ее спутники, можно было только позавидовать.
– Ты что… – выдохнула она, едва за ними поспевая, – ты их украл?
– Раз валяются где попало, значит, не очень-то и нужны.
Бо открыла было рот, чтобы прочитать нотацию из густо присыпанных нафталином общих фраз, но быстро передумала. Пожалуй, здесь, на лесной дороге, можно было простить одной заблудшей душе ее невольное прегрешение во имя общего блага.
– Я сейчас умру-у, – поднывал Костик, будто бы нарочно шаркая ногами. – Еще никогда так жрать не хотелось, даже в глазах темно!
Идущий впереди Мавр вдруг остановился и приставил ладонь козырьком ко лбу.
– Сказка!
– Чего-о? – оторопела Бо. В ту секунду ей показалось, что земля уже дрожит под колесами «Гелендвагенов» разъяренного обокраденного депутата.
– Просто сказка, – повторил тот, расплываясь в улыбке. – О том, как трое рисковых ребят покупают еду, не зная, скончаются ли они в муках или спасутся от голодной смерти.
Он говорил всего лишь о придорожной забегаловке, которая дружелюбно пыхтела трубой на обочине трассы прямо по курсу.

– Арзамас? Ты уверена?
Бо кивнула и в очередной раз бросила взгляд на экран мобильного. Связи по-прежнему не было. Там, на площади, она так и не успела ответить на звонок Ники. Перезвонить не удалось тоже, поэтому по дороге в усадьбу Бо настрочила ей эсэмэску, которая до сих пор висела в неотправленных.
– С чего ты взяла?
После десятка слипшихся пельменей к Тину явно вернулся оптимизм, а вместе с ним и словесное недержание.
– Игни сказал. Он думает, что Арсенику нужно искать там, – ответила Бо рассеянно. Ника, наверное, места себе не находит – сгинули оба сразу, и ни слуху, ни духу. – Тут сеть не ловит, можно я попробую с твоего?
– Да я не против, вот только… – продемонстрировав допотопный кнопочный аппарат, Тин застенчиво спрятал его обратно в карман, – деньги закончились еще вчера. Так значит, двигаем в Арзамас?
– Дай дожевать-то, шустрый, – хмыкнул Мавр. Хитро прищурился в ответ на пристальный взгляд Бо и снова уткнулся в тарелку. – Да не гляди ты так. Нет у нас телефона. Давно уже нет. Он нам без надобности. Все свои дела мы решаем с глазу на глаз.
Что-то с ним было не так. Что-то цепляло в том, как он держался – вечно ссутулив плечи и спрятав руки в карманы, – и в том, с какой легкостью обчистил чужой дом. А особенно – в этом его шизофреничном «мыканьи».
– Почему ты все время говоришь о себе во множественном числе? – не выдержала Бо.
– Что, бесим тебя? Бесим?
Да чтоб он подавился своими пельменями дурацкими! И чего ему в Питере-то не сиделось? Нарисовался – не сотрешь, а теперь еще и прицепился, как репей.
Мавр-Волхв не торопясь опустошил свою тарелку, вытер ее куском хлебного мякиша, допил компот и лишь после этого заговорил снова. Бо как раз перестала надеяться и задумалась о другом.
– Я говорю «мы», потому что нас двое, – сказал он. – Ночью Волхов, днем – Маврин. Шайка. Банда. Слаженный, если угодно, трудовой коллектив.
– Хорошо, нам-то как тебя называть?
– Ночью Волхов, – затянул он снова. – Днем…
– В Арзамасе живет Миленка! – ни с того ни с сего выдал Костик и тут же съежился под двумя скрестившимися на нем взглядами: – а я-то чего? Она нам поможет. Она там каждый куст в лицо знает!
– Да уж легче было бы найти куст… Простите! – обратилась Бо к хозяйке заведения, которая как раз принимала счет. – Можно от вас позвонить?
Та кивнула, на мгновение скрылась за барной стойкой и вернулась с трубкой радиотелефона в руках. Бо поблагодарила и по памяти набрала номер.
Ника ответила сразу.
– Где вы? – взволнованный голос доносился издалека. Гулкая, как в торговых центрах, музыка почти его заглушала. – У тебя телефон недоступен. Я уже несколько часов в «Бессоннице» сижу.
Так называлась круглосуточная кофейня в цокольном этаже дома Бо. Значит, Ника почти что у нее в гостях.
– Мы… – Бо помедлила с ответом, подыскивая подходящие слова. Ляпни она лишнего, Нике вполне хватит ума примчаться прямо сюда. – За городом. Игни просил передать, чтобы ты оставалась дома. У себя дома, – добавила она на всякий случай.
– Он рядом? Дай ему трубку.
– Э-э… Нет. – Если соскочить прямо сейчас, наверняка она перезвонит и закидает хозяйку кафе вопросами. – Он отошел ненадолго. У нас все в порядке, просто нужно сделать кое-что срочное. Будь у себя, хорошо? Скоро увидимся.
– Божена, ты можешь объяснить, где вы и что случилось? Почему за городом? Вы там вдвоем или как?
– Мне пора, пока!
«Вы там вдвоем или как?» – передразнила она и показала телефону язык.
Внутри заворочалось глухое раздражение. Дело было даже не в том, о чем они говорили, а… в самой Нике. Она и раньше не вызывала у Бо дружеских чувств, но сейчас стало еще хуже. Ника по-настоящему ее бесила. Всем, начиная с имени (Ни-и-ка-а… Огрызок какой-то, а не имя!) и заканчивая этим ее нежным голосочком воплощенной невинности. Вечная жертва непонятно чего. А ведь на самом деле – моль диванная, ни ума, ни выдающейся красоты. Да, встречаются люди некрасивые и неумные, но к ним все равно тянет, потому что сами они открыты миру. У Ники не было даже этого. Единственное, что ее отличало – Игни. Когда рядом есть такой Игни, любая мышь поневоле представляется обладательницей невероятных внутренних свойств, ведь за что-то же он ее полюбил. Или просто пожалел убогую, бывает и так…
Психолог Божена Лаврова сдавливала ей горло комком непролитых слез, из последних сил пытаясь наставить на путь истинный, но тьма побеждала свет: моль, мышь и овца сменяли друг друга с головокружительной скоростью, правда, дальше этого домашнего зоопарка фантазия Бо не продвигалась.
– Долго еще? – Костик нетерпеливо приплясывал в дверях. Спина Мавра уже маячила за окном. – Там мужик согласен подбросить нас до Арзамаса!
Бо испуганно оглянулась на женщину за барной стойкой, но та невозмутимо протирала бокалы и, кажется, не обращала на посетителей никакого внимания.
Вспомнит. Если Ника припрется сюда и пристанет с расспросами – вспомнит. И про Арзамас, и про все остальное.
Да и черт с ними. Надоело.
– Нет. – Когда она безо всякой задней мысли направилась к ближайшей легковушке с включенным двигателем, Тин взял ее под локоть. – Снова нет, – от следующей оттащил тоже. – Нам туда!
В указанном направлении рокотала мощным дизелем фура величиной с дом. Именно так показалось Бо.
– Только не это!
Вместо того чтобы посочувствовать, мальчишка вприпрыжку побежал к кабине. Ловко вскарабкался наверх, протянул руку помощи своей менее тренированной спутнице и подбадривал ее бодрыми возгласами, будто болельщик с трибуны, все то время, пока Бо забиралась по мокрым ступенькам.
– Назад лезь, путешественница! – гаркнул дядька-водитель. От страха она чуть было не скатилась обратно, но получила тычок в спину от Костика, протаранила головой свисавшие откуда-то сверху тренировочные штаны и приземлилась на лежанку, заботливо покрытую обрезком пестрого ковра.
Слова благодарности за помощь потонули в реве двигателя. По сравнению со всем транспортом, на котором ей доводилось передвигаться раньше, своей шаткостью этот напоминал спину слона.
Вдоволь насмотревшись на затылки оживленно о чем-то болтавших Мавра и Костика, Бо растянулась на своей походной кровати. Подсунула под голову локоть и наконец-то сочла поездку вполне комфортной. Мягкое покачивание убаюкивало. Сквозь шум мотора ей даже начал мерещиться медитативный плеск волн.
В голову снова вползли мысли о Нике. Интересно, что она успела себе напридумывать? «Вы там вдвоем или как». Ха-ха. Ну и пусть немного помучается от неизвестности, ей это только на пользу. Хотя Бо не представляла себя рядом с Игни даже в самых сокровенных мечтах. Ей совсем не такие нравились. А на ребят с криминальным прошлым (в том, что у Игни оно было именно таким, сомнений не возникало) она достаточно насмотрелась – и в поисковом отряде, и в лагере, куда ездила отрабатывать практику во время учебы. Нет в них никакой романтики, глубины и обаяния. Только девочки-подростки могут верить в то, что их любовь что-то там перевернет в душе хулигана и заставит его обратиться на сторону добра. И Ника со своим Игни еще нахлебается – слез, проклятий родственников тех, кто на свою беду окажется у него на пути, и лет, потраченных на ожидание его возвращения с очередной «ходки». Тьфу-тьфу, конечно. Вот и со своим приятелем он поступил по-свински. Не оттого, что не пришел на помощь, когда тот в ней нуждался – всякое в жизни бывает, – а оттого, что трусливо слился потом. И оправдания-то у него одно другого железней: постеснялся, не смог, люди в палате. А потом и вовсе «он сильно изменился».
Возможно, Дев и был ему другом, вот только сам Игни не был другом Деву. На месте Ники Бо держала бы с ним ухо востро. Правда, место Ники ей и не светило.

Игни

Арзамас-23. Спрятать Арсенику там было бы вполне в стиле Дева – достаточно далеко, чтобы не найти через Полупуть, и достаточно близко, чтобы в случае чего извлечь жестом фокусника, как кролика из цилиндра. Напрасно ты просохатил мотоцикл, чувак. А Князев не уследил за пистолетом. Девлинский себе такого не позволяет. Вот поэтому сейчас ты здесь, а он… Черт знает, где он вообще.
– Привет!
Игни мельком глянул на новую пациентку импровизированной больницы и отвернулся. Без своих лисьих шкур и ножен на бедрах светловолосая девушка казалась беззащитной. На ее запястьях болталось невообразимое количество браслетов-фенечек, в серебристых прядях волос поблескивали вплетенные бусины. Лоб пересекала тонкая полоска кожаного шнурка. Хиппи. Или нет. Скорее, одна из тех странных людей, которые бегают по лесу с деревянными мечами и называют себя эльфами.
Из-за слишком широкого выреза ворот больничной пижамы то и дело соскальзывал у нее с плеча.
– Жутковато тут, правда? – Присев на соседнюю койку, Сказка зябко потерла одну босую ступню о другую, а потом подтянула колени к груди и обхватила их руками. – И холодно. Даже одеял не дали.
– Я принесу одеяла, как только вы уснете, – проворковал женский голос. Его обладательница в белом халате склонилась над девушкой с датчиками в руках. – Чуть ниже, – попросила она. – Да не трясись, как осиновый лист, он в твою сторону даже не смотрит.
Игни едва сдержался, чтобы не повернуть голову. Там явно намечалось зрелище поинтересней потолка.
Вскоре к ритму его собственного сердцебиения прибавились частые сигналы второго.
– Я думала, мы просто ляжем спать.
Сказка озвучивала то, что беспокоило его самого, но не хватало храбрости спросить.
– Вы просто ляжете спать. – Женщина в белом халате погладила ее по волосам и направилась к двери. Вместо резавшего глаза света люстры она оставила гореть единственную лампу над кроватью Игни. – А я буду следить за тем, чтобы вы вернулись целыми и невредимыми. Теперь я за вас отвечаю.
– Здесь шесть коек. Будет кто-то еще?
– Будет кто-то еще. – Оба напряженных пациента получили ободряющую улыбку. – А сейчас отдыхайте. Я зайду к вам позже.
Ригерт подготовился лучше, чем можно было ожидать, думал Игни, старательно разглядывая гипсовую потолочную лепнину. Неужели и впрямь так ценит жалкие жизни своих подопечных? Странно, правда, что этих самых подопечных всего двое, хотя совсем недавно он заливал про какие-то свои сверхвозможности. Ладно, пусть даже шесть – с учетом опаздывающих. Шестеро на целый город. Напрасно, пожалуй, Ригерт отказался от услуг парня из Питера. В отличие от мальчишки Тина, тот выглядел вполне серьезно. Да и с этой толкинутой не сравнить (о том, что «толкинутая» оставила на полированной столешнице отпечаток его физиономии, Игни предпочел забыть).
– Не обижайся, я сделала это для твоего же блага, – сказала Сказка строгим тоном, который никак не вязался с полудетским личиком. Будто мысли прочитала. – Мы должны быть благодарны Эшу за то, что он нас выбрал. Мы выйдем отсюда обычными людьми. Разве ты об этом не мечтаешь?
– Если выйдем, – отрезал Игни, малодушно рассчитывая на то, что его немногословность поможет ей заткнуться.
– Ты чего-то боишься?
Он все-таки посмотрел на нее. Ничего особо выдающегося, кстати, не заметил.
– Нас тут двое. Не веришь? Посчитай. Ты и я. Двое.
– На этот раз нам не придется драться.
Ах, ну конечно! Наверняка надо будет жрать сахарную вату и блевать с американских горок. Как же он сам не догадался?
– Эш все продумал. – При свете ночника радужная оболочка ее глаз казалась почти черной. – Мы… То есть наши альтеранты, выманят Есми из квартир в заброшенный ДК. Надеюсь, ты умеешь звать Есми? Там их встретят люди с оружием. Нам только и останется, что ритуально отправить души на изнанку города. Ничего сложного!
– Звучит заманчиво.
– Если будем действовать быстро, рассчитаемся с долгами за пару ночей, – мечтательно улыбнулась она. – И я наконец-то смогу выйти замуж.
– Хм-м…
Игни напряг всю имеющуюся силу мысли в надежде призвать медсестру прямо сейчас, но, видимо, его способности к внушению оказались ничтожно малы. Помощь запаздывала.
– Из-за этой второй души мы с моим женихом даже не можем… Ну, ты понимаешь. Провести вместе ночь.
Два десятка капельниц, сотня уколов и одна клизма за то, чтобы этого не знать!
– Пришлось наврать, что у меня редкое нарушение сна. Как думаешь, когда примаранты занимаются сексом, альтерантам это противно?
– Им нормально.
Вот кто тебя за язык тянул?
– Откуда ты знаешь?
Пип, ответил электрокардиограф. Пип, пип, пип.
– Раньше я и сам был второй душой. – Ладно, ты открыл этот ящик Пандоры, тебе и закрывать: – В общем… Они просто ничего не чувствуют, ясно? Разве что тоску и бесконечное одиночество, от которого хочется пойти и прихлопнуть пару-тройку человек.
– Вторые души не могут убивать живых людей, – с интонацией отличницы заявила Сказка.
– До тех пор пока первые не сделают то, о чем мы только что говорили, – сказал Игни, чувствуя мстительное удовлетворение от того, что уел эту заучку в теории.
Наградой за откровенность стало продолжительное молчание. Игни блаженствовал на удобной кровати, наслаждаясь тишиной, до тех пор, пока Сказке не приспичило начать петь.
– Словно целый мир, словно снежный ком, словно напрямик, наугад, напролом…
Неожиданный репертуар!
– Словно навсегда, словно безвозвратно… – выводила она так увлеченно, что Игни не сразу распознал в следующей фразе вопрос: – Чем ты обычно работаешь?
Он раздраженно покосился на дверь.
– Раньше были кистени, а сейчас… – Кажется, про них вообще забыли. – Слово Божие.
Долгожданное спасение в обличии ангела в белом халате все же явилось. Две стойки для капельниц, которые этот ангел катил перед собой, наводили на мысль, что желания Игни наконец-то начали сбываться, причем, самые неудачные.
– Ой, а зачем это? – напряглась Сказка, и Игни снова был благодарен ей за сходство интересов.
– Легкое снотворное. Крепче будете спать.
Странная идея, особенно когда она касается тех, кого и так невозможно разбудить.
Игни послушно вытянул руку и постарался не дышать, когда смоченная спиртом салфетка коснулась кожи.
Лучше бы дали глотнуть.
– Сожми кулак. Чего так побледнел-то? Не хватало еще в обморок грохнуться перед девочкой…
Ритм биения его сердца отчаянно вопил вместо своего стоически стиснувшего зубы хозяина.
– Разжимай. Вот так. Хорошо.
Пока она повторяла манипуляции с девушкой, на Игни снова нахлынуло и не отпускало ощущение напрасной траты времени. Насколько велики шансы разыскать человека в незнакомом городе? У Божены – ноль целых, ноль десятых. По полпроцента за вторые души – у Тина и Мавра. Итого одна сотая на троих. Все было бы гораздо проще, если бы… мотоцикл… и… Полупуть…
– Егор Летов точно был двоедушником, – донесся сквозь ватную дрему голос Сказки. Чтобы удержаться на плаву, Игни приподнял веки и наблюдал за тем, как постепенно слабеют ее сжатые в кулак пальцы.
– Меня, кстати, Илана зовут. Сказка – бардовское прозвище. А ты?..
Он попытался назвать свое имя, но не смог его вспомнить.
– Мертвые не хвалят, не бранят, не стреляют, не шумят. Мертвые не сеют и не жнут…
Недопетые строчки застыли у нее на губах.
– Не умеют, не живут, – подсказал Игни и тоже отключился.

Если ты хоть пальцем ее тронешь, я сам тебя закопаю. 

– Иде-ет Смерть по улице, несет блины на блюдце…
Вж-жик. Вж-жик.
– Кому вынется – тому и сбудется.
Вж-жик.
– Тронет за плечо да поцелует горячо!
Коса, чтоб ее! Если б смог, то расхохотался бы в голос. Сидя по-турецки на ступенях заброшенного «дэка», девчонка деловито точила косу. Лунный свет из-за рваных облаков серебрил ее волосы, за спиной чернела громадина советской постройки с исполинскими колоннами и крышей, напоминающей срезанную верхушку египетской пирамиды.
Князев маячил неподалеку. Прилип спиной к одной из колонн и, похоже, только благодаря этому держался на ногах.
Тем временем вокруг кипела жизнь – территория заброшки была оцеплена, несколько бойцов в камуфляже мирно курили у входа, голоса остальных доносились изнутри – о том, сколько их там, можно было только догадываться. Конвоир Ригерт в развевающемся от быстрой ходьбы плаще ястребом метался между домом и улицей, выкрикивая последние указания.
– Неплохо, а? – Вторая душа Иланы, которую все называли просто Лянкой, помахала перед носом у Князева своим инфернальным оружием и картинно оперлась о рукоятку. – А ты чего такой кислый?
По сравнению со своим альтерантом Игни должен был казаться ей верхом милоты и дружелюбия, но от попыток расшевелить напарника она не отказалась.
– Мы скоро свалим отсюда, слышишь? Сва-лим! Больше не будем вторыми. Закончится эта чертова полужизнь от заката до рассвета, чертовы мертвяки, чертовы ритуалы и драки. Свобода! Эш обещал, что все, кто здесь отличится, станут конвоирами Предела Порядка. Мы даже не перестанем существовать! Так что выше нос и… Гляди! Кажется, подкрепление прибыло.
За ограждением, которое отделяло мертвое здание от живых, притормозил массивный внедорожник без крыши. Внутрь оцепления его не пустили, и четверым вновь прибывшим пришлось проделать оставшийся путь пешком.
– Идет Смерть по улице, – пробормотала Лянка, проверяя пальцем качество заточки лезвия своей косы. Осталась довольна работой и спрыгнула со ступеней. – Игни, или как там тебя… Давай к нам!
Князев выдержал паузу, но все же оттолкнулся от колонны и побрел следом. Да ладно, неужели совсем не рад скорой встрече со своей красноволосой ведьмой? Правда, для этого сначала придется «отличиться», а его поникшая башка навевала только одно – если кому-то здесь и понадобится помощь медицины, то это будет Игни.
Пока Эш Ригерт разворачивал на парапете карту города, компания двоедушников тихо перешептывалась у него за спиной.
– Как мы там? – вполголоса поинтересовалась Лянка у одного из коллег, который разглядывал ее оружие с особенным уважением.
– Овощи, – в тон ей ответил тот. – Искусственная кома, ИВЛ, по делам через трубочку.
Какая еще, к черту, кома? Что, нафиг, за ИВЛ?
Лянка немедленно переадресовала вопросы Ригерту. Почти что слово в слово. Неплохой она все-таки человек, эта Лянка. Видимо, Ригерт думал так же, потому что не вспылил и даже приложил некоторые усилия к тому, чтобы в его голосе прозвучало сочувствие:
– Не, ребят, а вы на что-то иное надеялись? Город немаленький. Восемь районов. Вас здесь шестеро, еще столько же работает в нагорной части… Впрочем, если кто-то категорически против такого расклада, то я готов попрощаться прямо сейчас.
Он повернулся к ним лицом и переводил взгляд с одного на другого, будто выискивая «слабое звено». Резко недовольных среди присутствующих не нашлось.
Если от кого и следовало ожидать демарша, так это от Князева, но он тоже почему-то помалкивал. На месте каждого их них Игни и сам не стал бы выступать. Не они же лежат сейчас в загородном доме с трубками во всех местах.
Убедившись, что бунт отменяется, Ригерт снова ткнул пальцем в карту.
– Как я уже сказал, в городе восемь районов. Три из них в нагорной части, остальные – в заречной. Именно с ними вам и предстоит разобраться. Оставшееся время уйдет на близлежащие деревни. Да, день тоже в вашем распоряжении. Завтрак, обед и ужин – по расписанию. Не благодарите.
«Кремация, ячейка в колумбарии, оформление свидетельства о смерти – по расписанию. Не благодарите».
– А как же люди?
Случилось чудо! Немой заговорил! Браво, Князев, ты, как всегда, не в тему.
– Люди? – переспросил Ригерт. – А ты где-то видишь… Людей?
В абсолютной, мертвой тишине ночного города надрывалась сирена «скорой». Кажется, совсем недавно стало одним меньше.
– Днем – увижу. А они увидят толпу бредущих по улице мертвецов. Начнется паника.
– Поздно пить боржоми, когда почки отлетели. Паника уже началась. За каждым из этих окон, – и конвоир неопределенно обвел указательным пальцем с массивным перстнем невидимый отсюда жилой квартал. – В каждой голове. Просто они не знают, что нужно бежать. По-прежнему уверены, что их дом – крепость. Наверное, так оно и есть… Вот только враг уже внутри.
Закончив обсуждение маршрутов, перешли к ревизии оружия. Ригерт на удивление добросовестно проверял каждый клинок, каждый патрон и даже прочность удавок. Наконец настала очередь Князева.
– Что у тебя?
Игни угадал ответ еще до того, как его любезно озвучила насмешливая Лянка.
– Слово Божие!
Остальные заржали, а Игни захотелось прописать своей второй душе особо душевный  пинок под зад.
– Соли-идно, – давясь от смеха, протянул Ригерт, которому ржать по статусу не полагалось. – Меня потом научишь?
С этими словами он вынул из ножен и протянул Князеву два стилета. Тот принял их с неловкостью ребенка. Пытаясь не остаться без пальцев, едва не выронил оружие вовсе, чем вызвал новую волну приглушенных смешков.
– Так, все, – поморщился Ригерт и глянул на наручные часы. – Вы тратите собственное время. Выслушайте меня, пожалуйста, очень внимательно. Очень . Илана!
При звуке своего имени та шутливо вытянулась по стойке смирно, держа косу перед собой наподобие ружья.
– Дурдом, – прокомментировал конвоир, пряча улыбку. – Значит, так, черти, слушайте меня сюда…
Ха, да она же ему нравится! Суровый Эш терпит причуды девочки-жнеца, потому что к ней неравнодушен! Вечер переставал быть томным. Даже интересно, чем все закончится.
– Эти твари потянутся за вами, как долбаные крысы за дудочкой крысолова.
Красиво затирает. Эх, жаль, нельзя оказаться там вместо Князева. Ощущение деревянных рукояток кистеней в ладонях было таким реальным, что даже плечо заныло в предвкушении удара. Знатная вышла бы драка…
– Постарайтесь сделать так, чтобы оружие вам не понадобилось. Просто ведите их за собой. Если чувствуете, что дело швах – уходите через Полупуть. Но в таком случае они разбредутся по городу – ищи потом… и вот еще что.
Вынув из кармана небольшой предмет, он подбросил его вверх, снова поймал и вложил в руку девочки с косой.
– Повеселитесь тут на прощание!
Приказ есть приказ.

Попетляв переулками, черный внедорожник наконец остановился. Вокруг простирались дебри спальных районов: девятиэтажки в несколько подъездов, черные кресты телевизионных антенн, птицы на проводах, свист ветра в квадратных арках, соединяющих дворы.
Непривычно молчаливая Лянка вытряхнула на ладонь и протянула остальным то, что вручил ей конвоир Ригерт: шесть – по числу присутствующих – маленьких круглых таблеток. В другой руке она держала вскрытую банку дешевого джин-тоника.
К пиршеству присоединились все, кроме Князева. Игни был ему за это благодарен.
– Ну же, попробуй! – уговаривала девчонка. Темнота скрывала ее лицо, но, судя по развязному тону, неизвестное вещество уже бродило в ее крови. – Тебе это нужно. Станет легче.
– Мне и так не тяжело.
– Да брось, твой метаболизм выведет эту дрянь за пару часов, еще и догоняться придется. Не будь занудой! Давай!
– Отстань от него, нам больше достанется, – вмешался тот, что сидел за рулем. Некоторое время все помалкивали и разглядывали темную коробку дома напротив.
– Ни одно окно не светится, – сказала Лянка.
– Спят, наверное, – отозвался парень-водитель. – Хотя я давно уже заметил, что все словно вымерли. Раньше, бывало, едешь утром – еле-еле в маршрутку влезаешь. Иногда пропускать приходилось. А сейчас не то что людей, даже маршруток нет.
– Некому работать, все потравились да перевешались, – подал голос один из тех, кто теснился на заднем сиденье вместе с Князевым. – Кто поумней, давно свалил из города. Хорошо еще, если есть, куда валить.
– У моего примаранта на той неделе мать чуть димедролом не траванулась, – не открывая глаз, поделился другой. – Она санитаркой в дурке в Ляхово работает. Там всегда трэшево, а сейчас в ночную смену я бы сам не остался. Увидела в коридоре мужика, который давным-давно коньки отбросил, и прямо на рабочем месте наглоталась. Правда, быстро откачали…
– Это ладно. У моего подруга вскрылась.
Банка со спиртным совершила ритуальный круг через все руки поочередно.
– А все из-за какой-то девки, знаете?
Лянка бросила быстрый взгляд на Князева, но тот старательно делал вид, что гораздо сильнее беседы увлечен чистотой своих ногтей.
– Давайте поговорим об этом позже, – открыв дверь, девочка-жнец выбралась на тротуар. Закинула на плечо длинную рукоять косы, тряхнула копной серебристых кудряшек. – Есми сами себя не соберут.
Вся шестерка стояла плечом к плечу и, запрокинув головы, снова разглядывала дом – теперь уже без прежней задумчивости. Скорее, со страхом.
– Их там больше, чем я думала, – прошептала Лянка. – Намного, намного больше.
Повернув голову, она посмотрела на соседний.
– Там тоже. На втором этаже – двое. – Ее глаза были закрыты, губы едва шевелились. – На пятом… Один. И на последнем…
– Трое, – договорил Князев. – И это только в крайнем подъезде.
Отделившись от остальных, они вдвоем побрели по пустому тротуару. Сначала просто шагали рядом, а после – Игни упустил сам момент – взялись за руки и сцепились пальцами.
Кто-то крикнул:
– Мы погнали! Встретимся на исходной!
Оба не отреагировали. Сейчас их больше занимали совсем другие звуки. Игни все еще помнил – плач Есми звучал, как разнотональный вой радиочастот. Ни с чем не спутаешь.
Не пройдя десятка шагов, Лянка внезапно остановилась и снова нырнула ладонью в карман. Что бы ни подсунул им Ригерт, она явно этим злоупотребляла.
– Боишься?
– Еще чего!
Она дернула плечом, словно стряхивая князевское участие, и запела, не разжимая губ, – совсем негромко, но вслух. Игни никогда так не делал. Он звал бесшумно, мысленно отдавая приказ. Ох уж эти девчонки…
И Есми явились на зов. Один за другим тесный двор между домами заполняли силуэты мертвецов. Мужчины. Женщины. Дети. Игни не всматривался – что он, Есми не видел? Но каждый из них еще недавно заходил в подъезды, хлопотал на тех самых кухнях, включал телевизор, выбегал в магазин – а теперь поплатился за то, чтобы все это могла делать Ника.
Не самое приятное открытие.
– Лян, – Князев тронул ее за локоть. – Лянка. Хватит.
Из окрестных домов продолжали прибывать Есми. Теснились со всех сторон, обступали все более плотным кругом. Уходить было некуда. Она загнала в ловушку и себя, и Князева.
Поняв это, Лянка сдернула с плеча косу и резко прочертила острием круг на асфальте.
– Прости. Перестаралась.
Ее свободная рука на мгновение снова отыскала и сжала ладонь Князева, чтобы в следующее мгновение взлететь вверх, перехватывая косу за рукоятку.
Жатва началась.
Игни невольно залюбовался ее скупыми отточенными движениями. Будто бы и вправду доводилось управляться в поле – взмах, выпад, шаг, разворот… Светлые пряди струились по плечам в такт каждому движению. Взмах. Выпад. Медленно, но верно она прокладывала себе путь сквозь поле мертвецов так, что от Князева требовалось только не отставать. «Сзади», – неслышно подсказывал Игни, и она отражала удар. «Здесь не пройти. Лучше влево, там их меньше», – шептал он, зная, что его не слышат, но девочка с косой, ведомая собственной музыкой, все делала правильно и пробивалась не туда, откуда они приехали, а на соседнюю улицу.
Место упавших тут же занимали другие. Но и Лянка не стояла на месте.
Князев, бесполезным прицепом болтавшийся за ее спиной, вдруг исчез из поля зрения. В следующее мгновение Игни увидел его снова, словно кто-то перевел камеру в иной ракурс – теперь он смотрел на толпу Есми со стороны пустующей проезжей части.
К счастью, Лянка уловила маневр. Уйдя в Полупуть, она тут же оказалась рядом. Выигранную секунду оба потратили на то, чтобы отдышаться. Море мертвецов выплеснулось из-за дома, обтекая его с обеих сторон, но те, кто их звал, уже со всех ног неслись к темнеющей вдалеке громадине заброшенного дома культуры, то исчезая, то вновь появляясь, дразня, но не пропадая из виду. И только оказавшись за синим строительным ограждением, они перестали играть в поддавки и просто бежали так, словно за ними гнались все демоны ада.
Отстрел начался снаружи. Прежде чем Князев успел нырнуть в темноту за распахнутыми дверями, Игни услышал едва различимые щелчки снайперских винтовок. Площадка перед зданием перестала быть различимой под телами упавших Есми. Тех из них, кому удалось добраться до ступеней, встречали внутри, в том месте, где когда-то был зрительный зал. На краю полуразрушенной сцены выстроились люди с автоматами. Князев и Лянка взлетели на подмостки и дружно рухнули лицом вниз, инстинктивно прикрывая головы.
Если б речь шла не о тех, кто и так уже мертв, Игни назвал бы это бойней.
Люди – нет, Есми, – заполняли проходы между рядами сломанных стульев и оставались лежать, растопырив конечности и запрокинув головы. Сейчас, когда их нечеловечески белые глаза были закрыты, все это казалось съемками фильма об ужасах холокоста.
Едва расправились с теми, кто преследовал Лянку и Князева, прибыла вторая партия. Затем третья. Шестеро благополучно вернувшихся ребят засели у дальней стены, прислонившись к ней спинами, и зажимали ладонями уши. Сейчас они совсем не выглядели вояками.
– Браво.
Как только стих последний выстрел, к ним подошел довольный Ригерт. В его демонстративно поднятой руке поблескивала бутылка спиртного, а за спиной декорацией к какому-то адскому представлению возвышались наваленные как попало горы человеческих тел.
– Черт бы тебя побрал!
Беловолосая девчонка подняла на командира взгляд заплаканных глаз и вдруг набросилась с кулаками, выбив бутылку у него из рук. Тот даже не пошатнулся. Обхватив орущую Лянку за плечи, Ригерт прижал ее к груди и держал так, пока она не перестала отбиваться и только чуть слышно всхлипывала в тишине, которая казалась звенящей после недавнего шумового ада.
Они о чем-то шептались, но Игни не слушал, наблюдая за тем, как по команде покидают зал вооруженные люди – их лица были скрыты под черными масками, и он не мог прочесть на них ничего, но вряд ли это было удовлетворение от хорошо выполненной работы. Наверняка им что-то объясняли об истинном устройстве мироздания и о том, что сейчас с ним происходит… и конечно же они знали, что расстрелянные ими несколько сотен таргетов – не мирные граждане, да и не граждане вовсе. А кто же?..
Самого страшного серийного маньяка двадцать первого века зовут Вероника Бородина.
Ваш выход, ребята. Время собирать урожай.
На подгибающихся от слабости ногах вторые души спускались со сцены на торжественный поклон. Все, кроме Лянки, которая по-прежнему прятала лицо на груди режиссера этого макабрического спектакля.
Ритуал. Никто не учит юных альтерантов тому, как следует обращаться с Есми. Равно как и тому, что такое Полупуть и что такое они сами. Ты просто открываешь глаза. Тебе четырнадцать. Ты словно видел долгий сон о том, как учился ходить и говорить, как строил башни из песка, лил слезы по пути в детский сад, стоял на школьной линейке с букетиком поникших гвоздик… Получал первые двойки, дрался за школой, читал про пиратов с фонариком под одеялом. Ты знаешь о жизни ровно то, что довелось пережить твоей первой душе, но знаешь это так, словно подсматривал в замочную скважину.
И вдруг ты открываешь глаза. Тебе четырнадцать. Ветер в лицо.
Шаги. Только в теории, на практике все иначе.
Слова. Невозможно. Не получается.
Есми. Вот оно, твое первое слово. Точно так же, как тот, другой, произносил «мама».
Все понимается через боль. Слишком далеко отошел – рывок. Полупуть. Вот он, твой первый шаг. Не слушаться – больно. Голод – больно. Есми – тоже больно. Но невозможно не делать того, для чего тебя оставили в этом мире.
Ты не спаситель, ты – преступник.
Ритуал. В том, чтобы его совершить, нет ничего сложного. Любой альтерант знает это с четырнадцати лет.
Мерзко ли? Да так. Дело привычки. Как и вся эта чертова недожизнь.
Вот и сейчас они – просто Хароны, по колено бредущие в темных водах Леты. Там, где проходят они, не остается ничего, кроме пыли, трухи и пружин, торчащих из сломанных кресел. Кроме битого стекла и километров старой кинопленки. Сотни душ устремляются вверх сквозь крышу разрушенного ДК – прямо в светлеющее мартовское небо. И первый весенний дождь смывает с улиц города нечаянные следы.
Это смерть. И снова рождение. И снова…

Своей безлюдностью утренний город напоминал изнанку.
Князев, который еще не успел отвыкнуть от дневного света, прихлебывал растворимый кофе, стоя у запотевшего окна. В его пальцах дымилась сигарета. Остальные высыпали на улицу и с криками носились под моросящим дождем, швыряя друг в друга пригоршни талого снега. Отзвуки их радостных голосов эхом разносились по пустому вестибюлю.
– Как ты?
Рядом возникла Лянка с точно такой же кружкой в руках. Поверх куртки на ее плечах лежал кожаный плащ Ригерта.
– Мы должны быть благодарны Эшу, – криво усмехнулся Князев.
Некоторое время они молчали и глядели в разные стороны. Она выводила пальцем узоры на стекле. Он пересчитывал уцелевшие паркетные плашки у себя под ногами.
– Немного жаль уходить отсюда, правда? – заговорила Лянка, с тоской глядя на улицу. – Хотя это ведь все равно не жизнь.
Князев пожал плечами.
– Хорошо хоть, на изнанке есть Шанна. С ней не соскучишься.
Он приложил все усилия для того, чтобы казаться равнодушным, но это не слишком-то удалось.
– Ты знаешь Шанну?
Если Лянка и заметила внезапно вспыхнувший огонек в его глазах, то удержалась от насмешек.
– Ее все знают. Шанна совсем не такая, как ее бабка. Веселая. Умная. Только в последнее время хандрит, но мне кажется, ей просто нужно кому-то выговориться. Подруге, а не этим… – Она мотнула головой в сторону зала, имея в виду, конечно, Ригерта, – солдафонам.
– Хандрит? – переспросил Князев, чем выдал себя с потрохами. – Не знаешь, почему?
Лянка поставила на подоконник опустевшую чашку и запустила пальцы в волосы на затылке.
– Мало кого обрадует, если его руки превратятся в грабли.
Князев поперхнулся и закашлялся.
– Зачем это? – выдавил он сквозь слезы.
– Наследственность.
И вдруг Игни понял, отчего юная Коровья Смерть не явилась в город вместе с Никой. Не дождалась новостей о том, что Игни справился с возложенной на него задачей по устранению Арсеники. Не помогла Нике вернуться домой.
Она избегала встречи. Не хотела, чтобы Князев видел ее такой.
Розовые сопли, истерики и комплексы. Все беды от баб.
С каким-то мрачным удовлетворением наблюдал он за тем, как Ригерт, не стесняясь в выражениях, подзывает к себе ошалевших от дневного света альтерантов, и все они вновь склоняются над подробной картой города, соприкасаясь головами, – впереди ждала новая, далеко не последняя вылазка.

Дев

Место было выбрано грамотно – окна последнего этажа просматривались отсюда как на ладони. Склонив голову к плечу, Дев недолго изучал длинную девятиэтажку со странным изгибом на стыках, словно именно в этих местах соединили в одну несколько разных построек. Затем снова отыскал взглядом ту самую квартиру. Мало кто опасается быть увиденным на высоте тридцати метров над землей и расстоянии в двести – до ближайших возможных глаз. Может быть, поэтому окна не были зашторены.
Искривив губы в усмешке, он прищурился и снова взглянул на дом – на сей раз через оптический прибор, напоминающий размером детскую игрушку. Для Дева это и была игрушка. Он никогда не увлекался огнестрельным оружием, но компактные штуковины вроде монокуляра «Диполь D126H pro» с системой «день-ночь» и возможностью присоединения к прицельному модулю его забавляли.
Немного времени ушло на то, чтобы настроить дальность и резкость. Еще немного – на то, чтобы полюбоваться интерьером квартиры и понаблюдать за неспешной жизнью двух ее обитательниц. Такая себе теплая домашняя обстановка – диван, телевизор, книги. Одна орудует на кухне, вторая… Так, только что была здесь. Ага, появилась в спальне. Открыла шкаф. Бросила на кровать джинсы. Куда-то собирается?
Соблазн последовать за ней был велик, но Дев заставил себя сделать глубокий вдох и медленный выдох. Не сейчас. Нужно дождаться темноты.
Нет, передумала. Схватилась за телефон. Подошла к окну и набирает номер.
Кажется, что заметила. Стоит и смотрит прямо на него – но это невозможно. Только кажется.
Абонент не отвечает или временно недоступен. Этот чертов абонент вообще как сквозь землю провалился, но сейчас Дев запрещал себе о нем думать. Настанет время, и отыщется. Главное, не спешить. Хорошие дела быстро не делаются.
Перед тем как обосноваться на этом уютном, а главное, удачно расположенном чердаке, он как следует пошлялся в подъезде дома напротив. Отыскал электрощитовую (к выкрашенной в черный двери со знаком «не влезай – убьет» на углу здания вела отдельная лестница), подергал ручки дверей, обшарил взглядом потолок в поисках камер видеонаблюдения. Ничего такого, что могло бы помешать плану, не обнаружилось, поэтому он взял из припаркованной в соседнем дворе машины бумажный пакет с едой, рассовал по карманам самое необходимое и забрался на место диспозиции, легко протиснувшись между прутьями решетки, которая отгораживала последний лестничный пролет от лазейки на крышу.
И вот теперь сидел здесь. В жалких двух сотнях метров от желанной цели, которая как раз оставила в покое телефон и вернулась к медитации над остывающим кофе.
Открыв бутылку колы, Дев сделал большой глоток, потом зачем-то начал сдирать этикетку.
Пять лет прошло. Наверное, ненормально так долго помнить. Но он помнил. И шум процессоров. И щелчки кнопок клавиатуры под пальцами. Вечную пустоту в желудке. И очерченное рассеянным светом монитора лицо Игни. Его неверные интонации, смешные ошибки. Уверенность, которую он внушал. Запах полыни.
Точно так же пахло от парня, который с пистолетом в руках заявился в его квартиру. Пока привязывал к батарее, голова кружилась от бешеного узнавания. Это чертово сходство двух душ… Не надо было с ним говорить. Не сдержался. «Свою жизнь нужно продавать задорого», – а у самого руки ходуном и в глазах такая круговерть, что еще немного, и сам догорал бы рядом. Тот парень выкрутился. Значит, Игни выжил тоже…
Теперь ему придется говорить. Дев его заставит. Он тысячу раз представлял себе эту встречу. Вплоть до малейших деталей – где будет стоять он, а где Игни, и как он спросит… Он спросит: «Как дела, брат? Куда пропал?» Только ответа так и не придумал.
Воображаемый Игни хранил то же высокомерное молчание, что и реальный. Как будто после всего, что случилось, бывший приятель стал для него слишком… непригодным.
Испорченным. Грязным.
Все эти пять лет Артем Девлинский стремился взять реванш. Каждый день он доказывал Игни, что хорош. Нет, сначала пытался забыть, но потом, когда в новом городе его снова попытались смешать с землей, быстро понял – своей жизнью вообще не следует торговать. Куда проще забрать чужую.
И он учился, учился в пику Игни, осваивал науку смерти с полной самоотдачей и непримиримой ненавистью к грубой силе, которая бросила его, живого, в могилу, и которой в совершенстве владел Ландер. Его триумф состоялся после знакомства с Виктором. В тот единственный раз, когда они встретились, печальный парень с бородкой Христа пил, не пьянея, и называл себя pater familias – отцом семейства, имеющим jus vitae ac necis – право распоряжаться жизнью и смертью всех членов своей семьи (то, что под семьей бывший воспитанник приюта подразумевает довольно широкий круг людей, в который входят и конкуренты по бизнесу в том числе, Дев понял уже потом). По навязчивому до головокружения запаху ладана Дев догадался, что Вик – чья-то вторая душа, но так никогда и не высказал свою догадку вслух, опасаясь отставки. Он ухитрился остаться чистым, когда машина несговорчивого чиновника взлетела на воздух, и все переполошились в поисках киллера. Кажется, кого-то даже посадили. И после, когда вспыхивали офисы с неугодными бумагами, ярко горели загородные дома и элитные иномарки приговоренных «патером фамилиас», имя аккуратного, шизоидно-внимательного к мелочам Артема Девлинского продолжало оставаться в тени, вернее, в дыму устроенных им пожаров.
Он подружился с огнем и полюбил его. А потом, подобно прирученному дракону, который всегда возвращается домой, пламя вырвалось из его рук и устремилось в небо.
Помогло везение и немного наглости. Будущих коллег он встретил на выставке вооружения и спецтехники. Дев не собирался встревать, само получилось. Так вышло, что он умел говорить на том же языке, и, когда говорил, в его черных глазах вспыхивали и рассыпались искрами раскаленные угольки.
Тогда его заметили. «Точке огня» как раз требовался расторопный ассистент, которого не пришлось бы обучать азам пиротехники.
И понеслось – ночная жизнь, города, поездки, праздники с запахом пороха и алкоголя. Фестивали раскрашенных небес. Рядом были огненные люди, скромные повелители стихии, которые жили, дышали и грезили работой.
Они взрывали небо. Дев вписался в команду идеально, будто недостающий осколок, вставленный на место умелой рукой реставратора.
К большим деньгам его еще Вик приучил – Дев давно уже не сидел на шее у матери. Но теперь ему не приходилось выдумывать оправдания о случайных заработках и врать о том, что дорогой телефон он выиграл в лотерею, а новая кожаная куртка на самом деле – просто качественная подделка. Возвращаясь из очередной «командировки» он гордо протягивал матери наличные. Деньги сына уходили на ипотеку – мать тогда очень им гордилась, обещала переписать на него квартиру, как только они покроют долг. Если бы она знала, какие суммы лежат на его банковском счете, точно заподозрила бы неладное, поэтому все, полученное от Вика, Дев вложил в новенький «Спортейдж» – не слишком дорого, чтобы вызвать вопросы об источнике средств, и достаточно недешево, чтобы чувствовать себя если не королем, то хотя бы принцем дороги.
Снова наврал про кредит. «А потянем?» – испуганно спросила мать. Вместо ответа Дев выложил на стол продукты из супермаркета, которых было намного больше, чем они вдвоем могли бы съесть, и обнял ее худенькие плечи. Да, потянем. Теперь все будет по-другому.
Так оно и было – до тех пор, пока однажды утром не раздался телефонный звонок, и испуганный девичий голосок не попросил устроить фаершоу.
Кодовое слово, шутки ради придуманное Виком.
И когда он услышал имя, тот самый огонь, который по его велению мог забирать жизни или яркими шарами распускаться в небе, вспыхнул внутри него самого.
Пять лет он ждал этой встречи.
Дев вытащил из-за пояса отобранный у второй души Антона Ландера пистолет. Взвесил его на ладони, прицелился в стену. Затем перевел дуло на окна соседнего дома, почти неразличимые в густеющих сумерках.
В тишине пустого чердака раздался невеселый смешок. У них с Ландером даже девчонки одинаковые!
Только вряд ли Игни бил свою по лицу. Он ведь довольно романтичный тип, этот Игни, несмотря на то, что когда-то напоминал благородно-небритого юного паладина. Дев понятия не имел, как выглядит сейчас бывший друг, но, если он похож на того парня, что размахивал пистолетом у него в прихожей, пять лет таки сделали из него Дина Винчестера. В отличие от Дева, который и тогда, и теперь напоминал лузера, и успел с этим смириться. Не повезло с генетикой…
Дев впечатался спиной в стену и закрыл глаза. Воздух вырывался из легких тяжело и прерывисто. Каждым вдохом и выдохом он пытался вернуть к жизни свое внутреннее пламя. Раздуть его подобно тому, как ветер раздувает костер из малейшей искры. Вот только даже искр – не было.
В грудной клетке слабо трепыхались одни почерневшие угли.
Встретиться бы в баре за кружкой пива. Как дела, брат? Куда пропал? А я вот, представляешь… Встал на ноги. Живу теперь в столице. И работа есть, куда ж без нее. Ты ведь сам говорил, что я способный.
– Вот и приспособился, – прошептал он пересохшими губами.
Дуло пистолета уткнулось в грудь прямо напротив сердца. Нет, не так.
По лицу заструился пот, и Дев быстро стер его локтем. Зажмурился и, перехватив оружие обеими руками, зажал ствол зубами. Слегка откинул голову, целясь в нёбо.
Ну, а что у тебя? Любимая девушка? Скоро семья?.. С деньгами помогу, обращайся. Ах, да, ты ведь гордый. А я вот не очень… Я убийца, Игни. Знаешь, как это вышло? Хотел доказать тебе, что я не дерьмо. Вот придет он, думал я, и увидит, что Девлинский не только не сдох – Девлинский в шоколаде. Только вместо шоколада я перемазался тем самым дерьмом по самое некуда. Так, что не отмоешься…
СУКА, ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ОТВЕЧАЛ?
Дев не чувствовал пальцев, но ему казалось, что он давит изо всех сил.
Курок застыл как влитой.
Чертов предохранитель…
Дев попытался отыскать его на ощупь, но ничего не получилось.
В тот же миг до него донесся шорох. Кто-то ходил по чердаку, шаркая тапками. Дев быстро сунул пистолет за пояс джинсов, поправил куртку и провел ладонью по влажному лбу. Помутнение какое-то…
При мысли о том, что сейчас он мог был валяться у этой стены с башкой, расколотой на кусочки, будто спелый арбуз, его окатила запоздалая волна тошноты.
Шаги приближались. В темноте, едва разбавленной светом уличных фонарей, одиноким пятном расплывались очертания фигуры человека. Когда расстояние между ними сократилось, Дев с облегчением понял, что перед ним всего лишь девчонка-старшеклассница. Полноватая, в пижаме с мордой кота Гарфилда на груди и действительно в тапочках. Обеими руками она прижимала к груди что-то небольшое и темное, похожее на книгу. Должно быть, живет здесь и по ночам уединяется на чердаке, чтобы в одиночестве пофантазировать о любви как у главной героини девчачьего романа. Странно только, что с такой-то комплекцией она смогла сюда пробраться. Вход загораживала решетка с частыми прутьями. Куда более стройный Дев и то едва протиснулся.
– Привет! – сказал он, снова одергивая куртку. Девчонка направилась к шаткой лесенке, ведущей на крышу. Шагнула на первую ступеньку, обернулась и вдруг махнула ему рукой. Жест выглядел как приглашение составить компанию.
Делать ему больше нечего. Бросив взгляд на циферблат пластиковых «Swatch», Дев собрался уходить, но что-то держало.
Вот и чего ее туда понесло? Под дождь, в условный пятиградусный «плюс». Не из-за страстной же любви к литературе!
Проклиная толстуху на все лады, Дев рванул за ней. Холод тут же пронизал его до костей. Пахло пылью, прибитой дождем, и… Дыши, черт бы тебя побрал, просто дыши!
…Свежеразрытой землей. 
Дев согнулся пополам и уперся ладонями в колени.
Нет здесь никакой земли. Дождь просто.
Мультяшный кот довольно ухмылялся ему свысока. Девчонка стояла спиной к ограждению и по-прежнему прижимала к себе книгу. Только теперь Дев разглядел наконец ее лицо – и распрямился, словно что-то толкнуло его изнутри.
Рука непроизвольно дернулась за спину.
– Почему я тебя вижу?
Молочно-белые, будто подернутые пленкой глаза глядели на него выжидающе, а из-за ее плеча почти с тем же выражением щурились полуопущенными жалюзи проклятые окна дома напротив.
Девчонка протянула руку в безмолвной мольбе о помощи. Дев сделал шаг навстречу.
– Почему я тебя вижу? – повторил он пытливо. – Разве я – двоедушник?
Ледяные пальцы сомкнулись у него на запястье. Еще один шаг: для него – вперед, для нее – назад.
– Ответь мне. Пожалуйста.
Миазмы могильной ямы сводили с ума. И тут он понял – так пахло от Есми. И все-таки не попытался ее оттолкнуть.
Дальше идти было некуда. Разве что… Дев посмотрел вниз, на мыски собственных кед, и поспешил отвести взгляд. От бездны их обоих отделяло ненадежное ограждение в полметра высотой.
– Ты уже делала это, верно?
Чтобы не видеть ее глаз, Дев задавал вопросы голове Гарфилда и книге, названия которой не смог прочесть.
– Да, – впервые прозвучал голос Есми. Ничего потустороннего в нем, к счастью, не было. – Я не хотела. Меня заставили.
– Кто?
Девчонка медленно улыбнулась. Верхняя губа поползла вверх, обнажая слишком длинные передние зубы. Теперь она стала похожа на разъевшуюся белку-зомби.
– Соседка снизу. Пришла ко мне и сказала – давай спрыгнем. Но она меня обманула. Я спрыгнула, а она осталась наверху.
– Сочувствую.
Хватка у нее оказалась мертвая, и вовсе не в переносном смысле. Одно неверное движение, и оба отправятся навстречу земле, вот только если для нее это будет очередной такой трип, то для него – скорее всего, последний.
– Может, отпустишь?
Пальцы свободной правой руки поглаживали рукоятку пистолета. На этот раз Дев нащупал предохранитель заранее и несколько раз проверил, чтобы не ошибиться.
Есми покачала головой с людоедской ухмылкой.
Он выстрелил в упор.
Гарфилд обзавелся дыркой в полосатом лбу. Дев ожидал, что кот сменит масть с ярко-рыжей на бордовую, но тело Есми не выделило ни капли крови. Девчонка завалилась навзничь, увлекая Дева за собой. К счастью, между ними и небытием по-прежнему оставалось достаточно места, чтобы об этом не думать.
Осыпая ругательствами и себя, и ее, и весь этот день, он высвободил руку и продолжал сидеть возле мертвой. Стоптанные тапки с меховыми помпонами валялись рядом, но он не обращал на них никакого внимания, точно так же, как и на ливень, в который превратился мелкий моросящий дождь.
Он только что убил Есми. Сделал то, чем так кичился Ландер. «Представь, что ты каждую ночь идешь на встречу с такими вот ребятами», «драка не на жизнь, а на смерть»… Факинг щит! Неприятно, конечно, но не так, как лежать в гробу.
Оставалось еще кое-что. Просто чтобы проверить. Выяснить наверняка. Да, он конечно же понимал, что никакой второй души у него нет и взяться ей неоткуда. Но ведь Есми он видит. А значит…
Проглотив кислую отрыжку, Дев накрыл лицо мертвой девочки ладонью.
Он собирался провести ритуал.

Если бы в это самое время кто-то шел домой мимо стоянки, то, наверное, решил бы, что владелец крайнего автомобиля загибается в муках прямо в кустах возле своей машины. Доносившиеся оттуда звуки вызывали всего одно желание – как можно скорее оказаться дома и запереть дверь на все замки. Так могли бы кричать наркоман в героиновой ломке, жертва уличного нападения с ножом в боку или какой-нибудь активно галлюцинирующий тип, перебравший паленого спиртного, – но это был прилично одетый и с виду порядочный парень. Стоя на коленях в грязи, он поочередно поливал то одну, то другую руку синей стеклоомывающей жидкостью из канистры. Пару раз плеснул на лицо, взвыл, как от боли, и снова подставил ладони – до тех пор, пока канистра не опустела. Вокруг клубилась стойкая химическая вонь миндального ароматизатора.
Оказавшись в машине, Дев на полную мощность врубил обогрев салона. Воздуховоды дышали печным жаром, но это не спасало – его бил озноб. Откинув назад спинку кресла, он попытался лечь. Свернулся в клубок, сжался, съежился и трясся, постанывая и отрывисто дыша, как человек, которого вот-вот стошнит.
Тепло и неподвижная поза постепенно делали свое дело. Всхлипы и подергивания становились реже. Тело обмякло, пальцы перестали судорожно теребить ткань куртки.
Черт бы его побрал – момент, когда в его голове возникла мысль о ри… о риту…
Дев снова часто задышал широко раскрытым ртом. Постарался сосредоточиться на мысли о хромированной дверной ручке, которая маячила прямо перед глазами. Прохладная. Блестящая. Эргономичная.
Наступил тот самый случай, когда он не отказался бы от протянутого стакана воды, но его некому было подать.
Пришлось заставить себя сесть и пошарить в дверном кармане. Под руку попалась выдохшаяся минералка, свидетельство бурного утра после не менее бурной ночи еще там, дома, в Москве.
Три глотка – все же лучше, чем ничего.
Время убегало песком сквозь пальцы. Каждая бездарно потраченная минута падала в копилку Ландера, поэтому Дев вытолкнул себя обратно в ночную сырость и на заплетающихся ногах потащился к щитовой.
Молодец, что о мелочевке типа перчаток и пассатижей заранее позаботился, думал он, сбивая с двери висячий замок. Сейчас бы, наверное, не вспомнил.
Глаза беспощадно слипались. Закрыв за собой дверь, чтобы снаружи все выглядело как раньше, Дев включил небольшой фонарик, взял его в зубы и сонно уставился на свисающие отовсюду клубки проводов. Которую ночь подряд он не спит? Со счету сбился. А впереди еще два часа обратного пути до Арзамаса. Пустая дорога в ямах и колдобинах, прыгающий свет фар. Представив все это, он с трудом удержался от зевка. Вот вернется – пошлет все к черту и вырубится часов на шесть. Пока нельзя. Похлопав себя по карманам, Дев извлек из одного кусачки и принялся с усердием вандала резать проводку.
А теперь быстро. Быстро.
Первым признаком того, что все идет по плану, стал неработающий домофон. Дев заскочил в подъезд – темно хоть глаз выколи – и по пожарной лестнице взбежал на девятый этаж.
Отдышался. Прислушался. Дом хранил тишину, но с учетом того, что именно сейчас большинство жильцов коротало вечерок за просмотром тупых телепередач, это было затишье перед бурей.
Внизу хлопнула дверь. Затем еще одна.
– У вас тоже света нет? – визгливо произнес высокий женский голос.
– У соседей горит, – отозвался мужской. – Аварийку вызывайте. Может, в щиток влезли.
– Узнаю, кто – уши оборву! – крикнул кто-то еще.
Дев бесшумно прошел мимо нужной двери. Поднялся пролетом выше, сел на подоконник и закурил.
Спустя пару минут до него донесся звук отпираемого замка.
– Молодой человек, у нас не курят!
– Простите. – Сигарету он погасил, но с места не двинулся. Сердце колотилось, как ненормальное.
– Не знаешь, что там случилось? – спросила неразличимая в темноте хозяйка квартиры.
– Не-а. Отец сказал, внизу горелым пахнет, – соврал Дев, не моргнув глазом. Его лица она видеть не могла, а по росту и фигуре он вполне мог сойти за подростка, выбежавшего подымить под шумок. – Вы лучше сами спуститесь.
На случай, если бы она передумала, у него имелся другой, более жесткий вариант, но пока все складывалось удачно. Неразборчиво что-то пробормотав, женщина скрылась за дверью и снова вышла в накинутой поверх домашнего платья куртке.
– Ник, я пойду гляну, что там, – произнесла она в темноту квартиры.
Звякнули ключи. Заперла.
Дев дал ей уйти подальше, а затем подошел к двери и деликатно постучал в нее костяшками пальцев.
– Кто?
Голос Арси. Даже страшно.
Он откашлялся.
– Электрик. Ищем источник короткого замыкания, надо посмотреть ваш щиток.
Есть!
Щелкнул замок, дверь приоткрылась. Девушка коротко вскрикнула, когда Дев выволок ее на лестничную клетку. Толкнул к стене, зажал ладонью рот и приставил дуло пистолета к виску.
– Пойдешь со мной, – прошипел он, глядя прямо в ее широко распахнутые глаза – глаза Арси. – Закричишь – убью. И тебя, и мать. Моргни, если все поняла.
Помедлив, она взмахнула ресницами.
– Теперь иди. – Он подтолкнул ее к лестнице так резко, что ей пришлось удержаться за перила, чтобы не упасть. – Наверх.
Этот дом был точной копией того, на чердаке которого Дев проторчал почти весь день. Та же решетка, между прутьями которой запросто мог пролезть не слишком упитанный человек. Ника протиснулась первой. Дев последовал за ней, с досадой отмечая, что на ногах его заложницы только белые носки, а сама она одета в обрезанные до колен светлые джинсы и футболку с коротким рукавом. Ладно, до пункта назначения доедет. Там ее уже ждут новые тряпки.
Бежать она не пыталась, но Дев все равно взял ее за локоть, держа пистолет наготове. Выбравшись на крышу, они прибавили шаг. Подруга Ландера дрожала от холода, но держалась неестественно спокойно. Даже Дев, который никогда еще не похищал людей, хоть и старался вести себя агрессивно, должен был выглядеть рядом с ней довольно жалко.
Когда оба спускались по лестнице с противоположного конца здания – с освещением здесь был полный порядок, и Дев мысленно похвалил себя за мастерски проделанную работу, – Ника впервые подала голос.
– Ты ведь Артем? Артем Девлинский?
Дев не ответил. Он думал о том, что Арси и эту сам черт бы не различил, и еще о том, что его имя она могла услышать только от Ландера.
– Не знаю, зачем ты это делаешь, но все зря. – Своей безмятежностью ее лицо могло бы соперничать с античной статуей. – Поверь мне.
– Замолкни, – посоветовал он устало и тычком в спину вытолкнул босую девушку на улицу.
«Спортейдж» подмигнул габаритными огнями и дважды пискнул. Убедившись, что Ника села в машину, Дев обошел автомобиль спереди и занял привычное место. Прежде чем завести мотор, он дотянулся до ремня безопасности над правым плечом девушки и вставил скобу в замок.
– Руки.
Не понимая смысла просьбы, Ника подняла их ладонями вверх. Дев достал из дверного кармана длинную кабельную стяжку и затянул ее на запястьях своей добычи. Слегка откинул спинку пассажирского кресла, снял с себя куртку и накрыл ей Нику наподобие одеяла. Не то чтобы его тронули мурашки на ее коже и покрасневший кончик носа, но, если бы вдруг на трассе машину остановили, не по сезону одетая пассажирка со связанными руками сразу поставила бы в его карьере жирную точку.
В салоне все еще воняло миндалем. Выбравшись из тесного двора, Дев отпустил тормоза. Переносица медленно, но верно наливалась тяжестью, в горле пересохло – напоминала о себе недолеченная простуда, – и все, о чем он мечтал, это поскорее добраться до дома (вернее, того, что временно исполняло его обязанности), выпить чего-нибудь горячего, а лучше – горячительного, и завалиться спать.
Дев, конечно, понимал, что дорога будет нелегкой, но сейчас ему показалось, будто против него ополчились некие невидимые, но зловредные силы – симптомы простуды нарастали, совсем скоро к насморку добавилась сверлящая боль в левом виске и невыносимое желание закрыть глаза, чтобы не видеть света фар встречных автомобилей. В сон клонило все сильней.
На трассе он несколько раз ловил себя на том, что отключается, – всего лишь на долю секунды темнеет в глазах, и вот уже приходится вспоминать, где он и что здесь делает. Надо было остановиться на заправке и выпить кофе, но не хотелось терять время.
Арси уже весь мозг проклевала бы, а эта молчит. Отвернулась, спит, наверное. Идеальная жертва.
Заметив машину ДПС, он сбросил скорость, но было поздно. Прицельный тычок полосатого жезла не оставлял сомнений в том, что Дев превысил гораздо сильнее, чем на ладно-черт-с-тобой-двадцать километров в час.
Причалив к обочине, он лихорадочно попытался вспомнить цифру на спидометре. Сто сорок? Сто шестьдесят? Справа и слева от дороги издевательски темнели давным-давно нежилые избы с просевшими крышами. Населенный пункт. Перенаселенный, блин, мертвец мертвеца через дорогу переводит. Ну и влип же ты, Девлинский…
Пистолет за поясом джинсов обжигал спину. О том, что лежало в багажнике, в дорожной сумке, лучше бы даже не вспоминать.
К машине неторопливо приближался полноватый полицейский лет сорока. Номера он, конечно, уже срисовал. Тачка… (Дев судорожно выдохнул и нырнул ладонью в задний карман джинсов) …не из дешевых. И сопливый пацан за рулем.
Осторожно, чтобы не разбудить Нику, он извлек из кармана куртки водительские права и документы на машину, быстро сунул между пластиковыми карточками сложенную пополам купюру и опустил стекло.
Ва-банк.
Лейтенант не спеша изучил права. Свидетельство о регистрации. Страховой полис. Развернул и снова сложил медицинскую справку. Деньги оставались нетронутыми.
Для Дева остановилось время. Пот катил с него градом. Оружие, казалось, вплавилось в кожу. Чтобы не выдать себя случайным движением, он вцепился в рычаг коробки передач.
– Что будем делать? – Зажатая между полными пальцами пятитысячная купюра слегка подрагивала.
Улыбка получилась натянутой.
– У нее мать – гипертоник, – сказал он хрипло. – И отец после инсульта.
– Ну прям лазарет, – хохотнул тот. – Сама-то хоть здорова?
Мельком глянув на нагрудный карман его форменной куртки, Дев отметил отсутствие личного регистратора. Значит, надежда есть.
– В больницу везу.
Ника шевельнулась. Приподняв голову, она уставилась на полицейского взглядом, в котором только слепой не распознал бы крика о помощи.
– С вами все в порядке?
Дев до крови прикусил губу. Правая рука соскользнула с рычага и дернулась за спину. Если что, до багажника он не дойдет…
– Да, все нормально, – едва прошептала Ника.
Будто в тумане, он ощутил ладонью шершавый пластик возвращенных документов.
– Счастливого пути.
Когда знак населенного пункта остался позади, Дев снова остановил машину. Вышел и, шатаясь, побрел в лесополосу. Расстегнул молнию джинсов, встал возле дерева, прислонившись лбом к шершавой коре. Вместе с облегчением накатила слабость. Он обернулся. Луч ксенонового света фар покачивался в темноте, словно автомобиль не стоял на месте, а готовился отплыть куда-то по невидимым черным водам.
Дев сделал несколько шагов и упал в рыхлый снег. Острые иглы холода впились в лицо и шею. Приоткрыв губы, он с наслаждением коснулся языком рассыпчатой льдистой крупки. Горстью набрал ее в рот, снова зачерпнул и приложил к пылающему лбу, чувствуя, как талая вода сочится сквозь пальцы и стекает вниз по рукам. Боль в левом виске отступала, становилась терпимой. Опасаясь ее возвращения, Дев медленно поднялся на ноги и так же медленно двинулся вперед, к яркому пятну света. Он знал, что ему туда надо, хоть и не помнил, зачем.
От духоты в салоне он едва не потерял сознание.
– Выглядишь ужасно.
Дев не ответил. Он искал в кармане ключ, а потом нащупал его в замке зажигания и понял, что оставлял машину открытой.
– Ты не доедешь, – безжалостно сказала Ника.
Рявкнул двигатель. Дев резко дернул влево, но, услышав душераздирающий вой сирены, тут же ударил по тормозам. Мимо на полном ходу пролетел большегруз.
Наступившую вслед за этим тишину нарушали только равномерные щелчки включенного поворотника.
Дев понял, что не чувствует оружия. Испугался, что выронил в лесу. Пощупал – нет, на месте.
Достав пистолет, он вышел из машины и дернул переднюю пассажирскую дверь.
– Садись за руль. – Слова выходили из распухшего горла с жутким хрипом.
– Я не… – Наконец-то, струсила. Глазищи в пол-лица. В другое время порадовался бы, что выбил из нее мало-мальски сильную эмоцию, но сейчас было не до того. – Я никогда не водила машину. Я не умею.
– Или так, или никак. – Дуло пистолета смотрело прямо ей в грудь. – Садись.
Дев еле дождался, пока она переберется, наконец, на водительское кресло, и рухнул рядом. Захлопнул дверь и заблокировал все четыре.
Ника в панике смотрела на приборную панель, держа перед собой связанные руки. Дев мысленно чертыхнулся. Пришлось обшаривать карманы сброшенной ей куртки. Кусачки лежали там же, где он их оставил. Дев перерезал пластиковый хомут, стягивающий Никины запястья, и она осторожно опустила ладони на руль.
– Левую ногу, – глухо проговорил он, снова куда-то уплывая, – поставь на пол. Правой нащупай педали. Их всего две. – Дождавшись кивка, продолжил: – Правая – ехать. Левая – не ехать. Не перепутай. Сейчас нажми на тормоз.
Когда он передвинул рычаг в драйв, машина тронулась с места.
– Тормоз, я сказал!
«Спортейдж» клюнул носом и замер. Вот дура!
– Посмотри в левое зеркало. Если никого нет, медленно отпускай педаль.
Прошло не меньше минуты, прежде чем она сделала то, о чем он просил. Автомобиль плавно выкатился на дорогу и битой клячей потащился вперед.
– Газуй, – грозно прошептал он, чувствуя себя самоубийцей, который решил уйти из жизни особо изощренным способом. – Мед-лен-но. Держи руль. И дыши. Хорошо.
До города километров тридцать. Если повезет, доедут.
Кажется, Ника вошла во вкус. По-прежнему сидела с прямой спиной, словно аршин проглотила, но в выражении лица, в блеске глаз, в подрагивании пальцев уже читалось все то, что чувствовал он сам, когда дорога впервые легла под колеса старенькой «девятки», порулить которой дал приятель, – волнение, легкость, азарт. И свободу. И «хочу еще».
Он смотрел на ее лицо – лицо Арсеники – и старался удерживать глаза открытыми, чтобы эта свобода не начала казаться ей безграничной.

Арсеника

Страшно было даже подумать о том, что Дев не вернется. Его возвращение пугало не меньше.
Почти весь день Арсеника провалялась на раскладушке, изредка поднимаясь, чтобы глотнуть пива или выкурить сигарету. Дев оставил немного еды, но хлеб и жесткая сырокопченая колбаса не лезли в горло. В поисках чего-нибудь повкуснее она наткнулась на пакеты, которые не заметила раньше, – внутри в одинаковых коробках лежали две неотличимых друг от друга пары ботинок, черные джинсы и синяя толстовка-худи с капюшоном. Порывшись еще, Арсеника извлекла вторую такую же. Не для себя же он все это купил, решила она и переоделась.
Собственные грязные вещи Арсеника без сожаления бросила в угол в угол и вернулась на раскладушку, подложив под голову локоть. За окном смеркалось. Она проспала до вечера, но все равно чувствовала себя разбитой. Сквозь дрему то и дело мерещилось, будто кто-то отпирает входную дверь и топчется у входа. Арсеника поднимала голову в надежде увидеть Дева, но комната оставалась пустой, и она опять закрывала глаза.
Такой рваный сон изматывал хуже бессонницы.
В очередной раз закурив, Арсеника принялась измерять свою камеру шагами. Тянуло выйти на воздух, но страх быть замеченной и изгнанной пересилил – прогулку пришлось отложить до наступления темноты.
Только бы Дев вернулся раньше. Только бы. Только бы.
Он не оставил ей денег, да и продуктов совсем немного – если продолжить беречь их до завтра, то как раз хватит еще на один день.
Глухую тоску сменила вспышка ярости. Если бы Дев заявился прямо сейчас, она, наверное, швырнула бы в него чем-нибудь потяжелее крепкого словца. Да вот хотя бы… Арсеника стала оглядываться в поисках подходящего предмета. Пивной бутылкой – в самый раз.
За то, что ударил. За то, что ласкал под звуки отложенной на время видеоигры. За то, что уехал и пропал.
На глаза попалась его черная дорожная сумка. Арсеника со злостью поддала ей ногой. И за то, что оскорблял, и за то… Стоп.
Присев на корточки, она посмотрела на сумку так, словно та обладала разумом и знала какой-то секрет, но отказывалась его раскрывать.
Если он оставил здесь вещи, значит, собирался за ними вернуться. Это раз.
Если утром его по-прежнему не будет, сумку можно обыскать. Пусть не деньги, но что-нибудь, годное для продажи, там есть наверняка. Это два.
Призрак неминуемого голода слегка померк и отступил. Сцепив пальцы в замок, Арсеника подошла к окну и прислонилась виском к облупленной оконной раме.
За мутным стеклом лязгали сцепкой грузовые составы. Дев назвал эту станцию сортировочной. Рассказывал про вытяжные пути, стрелочные улицы и посты торможения. Арсеника мало что понимала и не пыталась этого скрыть. Еще он говорил о том, что машинисты скоростных поездов не обязаны тормозить состав, если замечают на путях человека. Типа, чувак так и так уже фарш, а им полагается двухнедельный отпуск на то, чтобы прийти в себя.
Арсенике такое пренебрежительное отношение к человеческой жизни казалось сомнительным, да и вообще – железнодорожные байки нагоняли тоску. Она и так считала вокзалы прибежищем цыган, беспризорников и ворья. Махины поездов пугали, платформы и рельсы наводили на мысли о суициде, и то, с каким лихорадочным воодушевлением сыпал терминами Дев, придавало всему этому еще более сюрреалистический окрас.
А ведь казалось, что она нашла идеальный выход, и, если бы не Дев, сейчас они были бы дома. Арсеника прикрыла глаза, представляя себе этот новый дом: три комнаты, просторная кухня, ванная с джакузи, как в глянцевых журналах… Наверное, первое время пришлось бы терпеть общество его матери, но зато в ее присутствии он побоялся бы распускать руки. В памяти всплыла другая картинка – из рекламного буклета, который она рассматривала, пока торчала в квартире, скрываясь от Ландера: синее небо, пальмы, безлюдный пляж. Арсеника почти слышала плеск волн, видела отпечатки своих ног на влажном песке, чувствовала нежный запах загорелой кожи. Да, не слишком симпатичный парень с чертями в глазах и поездами в голове – так себе компания для путешествия, но даже с этим она готова была смириться.
О том, что для поездки нужны документы, Арсеника не задумывалась – в мечтах паспорт просто появлялся в ее руках вслед за путевками. Деньги решают все, так ей казалось, а у Дева они явно водились (откуда, чего это стоило самому Деву и может ли иссякнуть этот источник, Арсенику не особенно волновало).
Но вместо волн за окном ее тюрьмы тяжело ворочались грузовые вагоны, а все потому, что Девлинский вцепился в Ландера мертвой хваткой и сводил с ним какие-то свои непонятные счеты, до которых никому больше не было дела.
Едва стемнело, она отважилась выйти в туалет. Крадучись, дошла до покосившейся деревянной будки с выгребной ямой. Внутри разило так, что слезились глаза. Арсеника зажимала нос и рот ладонью и думала о море.
Когда она вернулась и собралась задержаться на крыльце, из-за дома раздались громкие мужские голоса. В голову поползли мысли о том, что будет, если кто-нибудь узнает о том, что она сидит здесь совсем одна. Стараясь не издать ни шороха, Арсеника протиснулась в дом сквозь узкую щель и бесшумно притворила за собою дверь. Свет она включать не стала. Уличная беседа перемежалась взрывами хохота – после каждого из них по спине пробегали мурашки. Арсеника на цыпочках добралась до раскладушки и легла – даже собственное дыхание казалось ей сейчас слишком громким. Наконец грохот проезжающего мимо состава поглотил все звуки, а когда все стихло, голоса исчезли тоже. Арсеника набрала полные легкие воздуха, выдохнула и закрыла глаза.
Километры, разделяющие ее и Дева, ощущались словно ослабленный поводок. Только поэтому можно было бесстрашно говорить себе, что он ей противен, и пинать его сумку, хотя на самом деле хотелось ударить его самого – бить долго, жестоко, не разбирая, куда и чем. Услышать, как он застонет от боли, посмотреть, как упадет и не сможет подняться. Фантазия доставляла особое наслаждение, дрейфовала из яви в сон и обратно, обрастала подробностями, но за ней неизбежно следовала другая. В ней Арсеника вытирала кровь с его лица, обмывала раны, целовала разбитые губы, и внутри поднималось то же чувство, как когда однажды она, спеша домой, пнула ногой попавшегося на пути котенка, но тут же схватила его на руки и прижала к груди, едва не рыдая от болезненной жалости, тем более острой, что боль причинила она сама.
Арсеника так увлеклась, снова и снова листая одни и те же кадры – удивленное лицо Дева, струйки крови, стекающие из-под косой челки вниз до подбородка; вот он проводит ладонью по лбу и с недоверием разглядывает смазанный красный след; делает шаг, все еще думая, что может идти, но колени подгибаются, – что не заметила, как уснула. Будто перенеслась в пространство, видимое раньше со стороны – темная комната, бита в руке, до боли знакомые завитки волос на затылке. Бугорки позвонков, торчащие лопатки. Его пальцы, бегающие по клавиатуре с невероятной скоростью – единственный звук в напряженной тишине сна. Арсеника успела замахнуться. Он, будто почувствовав движение воздуха, увернулся от летящей в голову биты и, обернувшись, вцепился в ее запястье хваткой, напоминающей тиски. Одарил ее ласковой улыбкой – Арсеника знала, что так выглядит худший из двух дьяволов Девлинского, – и вот она уже читает приговор в его глазах и шепчет, сама себя не слыша: Артем, не надо, пожалуйста, не надо, хотя в жизни никак не могла назвать его по имени, а он, приблизив губы к губам, глубоко втягивает запах ее дыхания, словно желая сохранить его в памяти, а затем наотмашь бьет по щеке.
Испуг выдернул Арсенику в пограничное состояние между сном и дремой. Она повернулась на бок и всхрапнула – от духоты и сухого воздуха у нее заложило нос. Снова почудилось возвращение Дева. Будто к дому подъехала машина, хлопнули двери, и кто-то затопал на крыльце, а затем постучал: раз, два. Раз, два, три.
Арсеника открыла глаза и уставилась в темноту. Звук повторился. Спустив ноги на пол, она застыла с бешено бьющимся сердцем, уже чувствуя, как страх наполняет нутро, скручиваясь узлом в животе, – это был он. И, судя по голосам, не один.
Она встала, чтобы отпереть замок, и отступила на пару шагов назад, впуская двоих.
Совсем недавно ей хотелось причинять ему боль. Сейчас, когда он обеими руками обнимал другую, желание стало нестерпимым.
Только когда оба ввалились в тесную комнатушку, и Ника дотащила спотыкающегося Дева до постели, Арсеника поняла, что эти теплые объятия были вынужденными: он выглядел так, словно попал под поезд.
Арсеника растерялась. Она не знала, что говорить и что делать, боялась смотреть на вторую себя и задавать ей вопросы, смотреть на Дева и спрашивать его было страшно тоже, поэтому сказанное прозвучало невпопад:
– Что случилось? Зачем она здесь?
Дев не ответил и, похоже, даже не расслышал вопроса, пребывая в какой-то иной, параллельной реальности. Напротив Арсеники оказалась Ника. Несколько мгновений они друг друга разглядывали, а после одна влепила другой звонкую пощечину.
Арсеника схватилась за щеку и оторопело уставилась на Нику. Дев глядел на них безучастно.
– Вот и познакомились, – сказал он ничего не выражающим тоном. Лег, со стоном вытягивая ноги, положил возле головы пистолет, но из руки его так и не выпустил.
– Пусть переоденется.
Арсеника догадалась: он говорит об оставшихся вещах. Точно таких же, какие уже были на ней самой: черные джинсы, ботинки и ярко-синее худи с капюшоном. В голову закрались подозрения, сформулировать которые не получалось.
Она наклонилась и подала Нике пакет с одеждой. Та огляделась по сторонам в поисках уединенного угла, которого здесь не было.
– Можешь не стесняться, – все так же бесцветно отрезал Дев. – Считай, что я тебя уже видел. Во всех… подробностях.
Арсеника представила, что брошенный ей взгляд пронзает темноволосую макушку насквозь. Ника отвернулась к стене и с какой-то ожесточенной поспешностью избавилась от футболки и шорт. Следом на пол полетели сырые носки. Смотреть на собственное тело в нижнем белье было неловко, и Арсеника вновь уставилась на Дева – наслаждаться зрелищем он даже и не думал и, кажется, пользуясь паузой, попросту отрубился. Если сейчас подойти и быстро выдернуть пистолет из-под его руки, он не успеет среагировать. Пристрелить и под покровом ночи бросить тело на пути. Машинист получит свои две недели отпуска, а Арсеника – отмщение…
Она тряхнула головой, возвращаясь в реальность. Переодетая Ника встала рядом. Обе словно отражали друг друга в невидимом зеркале, неразличимые ни по одежде, ни по лицу, ни по одинаково слипшимся, давно немытым волосам.
Дев открыл глаза и рассматривал дело рук своих с нескрываемым восторгом.
– Что теперь? – спросила Ника.
– Ты нас не перепутаешь? – перебила Арсеника в точности тем же голосом.
– Обалдеть! – простуженно восхитился Девлинский. Поднялся с раскладушки и подошел, пристально вглядываясь в абсолютно одинаковые черты обеих девушек. – Это еще страшнее, чем я себе представлял.
Вдоволь налюбовавшись, он взял одну из них за руку и коснулся губами кончиков пальцев. Затем повторил то же со второй, на этот раз не спеша ее отпускать. Арсеника внутренне напряглась, не понимая, что происходит и что может за этим последовать.
– Ваши пальцы пахнут ладаном, и в ресницах спит печаль, – продекламировал он, с насмешливым видом откинув голову.
Да у него жар, догадалась она. И, судя по всему, неслабый бред.
– Ты стала много курить, – пояснил Дев, как само собой разумеющееся. – И это заметно. Но на всякий случай… – с этими словами он снял золотое колечко – то самое, которое дала ей Божена, – с безымянного пальца ее левой руки и переодел на правую. – Не снимай его.
На непривычном пальце кольцо причиняло неудобство. К тому же, поступок Дева выглядел двусмысленно, и Арсеника не понимала, к чему был сделан этот намек.
Дев тем временем с блеском горячки в глазах обаятельно улыбался Нике.
– Спасибо, что довезла. – Не меняя выражения лица, он развернул ее спиной к себе и ткнул пистолетом в затылок. – А теперь шаг вперед. Не сюда. Туда.
Ника послушно уперлась лбом в стену возле вешалки с засаленными телогрейками. Дев сбросил старые спецовки на пол и пошарил руками по стене. За вешалкой обнаружилась кладовая – дверь была оклеена теми же обоями, что и во всей комнате, и почти не выделялась.
Сдвинув щеколду, он распахнул створку.
– Забирайся.
Ника помотала головой.
– Там слишком тесно.
Сунув руку в темный провал, он извлек оттуда бутылку с узким горлышком. За пыльным стеклом плескалась мутная жидкость.
– Так лучше? Извиняй, удобств нема. Батиным припасам они ни к чему.
Каждое его слово сопровождалось надсадным кашлем. Жертва глядела на своего жалкого мучителя с нескрываемым отвращением.
– Тебе нужны лекарства, – сказала Ника. – Это может быть воспаление легких.
– Пошла к черту.
Смерив его взглядом, полным ненависти, она пролезла в люк, и Арсеника перестала ее видеть. Чтобы снова запереть дверь, Деву пришлось покрепче прижать створку коленом. Видимо, внутри и правда было катастрофически мало пространства.
– Прибери, – отрезал он, неверной походкой возвращаясь к столу. Пока Арсеника вешала обратно пахнущие мазутом куртки, он выдернул пробку из бутылки и делал глоток за глотком прямо из горлышка. Давился кашлем, но попыток выпить не оставлял. Большая часть спиртного лилась мимо рта. Когда Арсеника снова на него посмотрела, Дев лежал, уткнувшись лицом в стол. В одной руке он по прежнему сжимал бутылку, вторая покоилась на оружии.
Арсеника неслышно подошла и встала рядом. Она безо всякой задней мысли смотрела на свалявшиеся на затылке темные волосы Дева и вдруг отчетливо увидела, как целится ему в голову. Сердце бешено забилось. Мгновение – и его бы не стало…
Дев застонал во сне, прогоняя наваждение. Арсеника погладила его по спине. Такой неустроенный, беспомощный… Пытается казаться сильным, хотя на самом деле совсем другой: загнанный, одинокий, уставший… Как и она сама.
– Скоро все закончится, – в приступе внезапной нежности прошептала Арсеника. – Все закончится, и мы уедем в Москву. Вместе.
Думала, не услышит. Но он услышал и прохрипел, не поднимая головы:
– Какое еще вместе? Зачем ты мне нужна там, юродивая?
Комната покачнулась. Арсеника зашаталась и едва не потеряла равновесие. В груди полыхнуло так, что стало нечем дышать.
– Но ты ведь… – сдавленно проговорила она, – ты же сам сказал…
– Я помню все, о чем говорил. И не надо мне тут исполнять. Дура.
Позабыв об опасности быть увиденной, она вылетела на крыльцо. Трясущимися руками прикурила сигарету, втянула дым и зажмурилась. По щекам градом катились жгучие слезы обиды.
Да, он не обещал, что возьмет ее с собой в Москву. Но тогда, лежа вместе с ней в горячей ванне, он сказал: «Ты для меня. Ты моя и ничья больше». Разве можно забрать кого-то себе, а потом выбросить, словно ненужную вещь?
Вдалеке горестно вскрикнул паровозный гудок. Арсеника незряче посмотрела в темноту и двинулась вперед. Она шла, не разбирая дороги. Шла и не чувствовала, что идет.
Прости, что не могу ответить тем же, – вот что сказал он потом.
Чертов ублюдок. Возомнил себя богом, а сам – клоун несчастный, лузер, сволочь и психопат. Ни одна нормальная девушка на такого даже не посмотрит.
– Сволочь, – твердила она, – подонок…
Для чего тогда он надел ей на палец кольцо, словно обещая совместное будущее? Что за показная шутка?
Сначала Арсеника хотела отшвырнуть украшение в сторону, но без привычной тяжести руке было пусто, и она ограничилась тем, что вернула его на левую.
Под ногами хрустнул гравий. Ночь была морозной. Волна горячего воздуха почти обожгла лицо. Вскинув голову, Арсеника отшатнулась – колеса локомотива прогрохотали всего лишь в нескольких шагах.
Она стояла на насыпи, но не помнила, как там оказалась.
«Маневровый че-эс два» – отчетливо произнес голос Дева.
Если б можно было вернуться в то время, когда он еще рассказывал ей о поездах!
Он уедет. Слева в груди кольнуло незнакомой болью. Он уедет. Там, куда уходили рельсы, начинался рассвет. Он уедет и заберет с собой ее жизнь, потому что ее жизнь – это он. Пассажирский состав летел из точки «А» в точку «В», не собираясь задерживаться на станции Арзамас-Сортировочная. Он уедет…
Арсеника опустила голову и закрыла глаза. Она не видела приближающегося поезда, но земля под ногами едва ощутимо вибрировала, тонко звенели рельсы, в студеном воздухе повисло ожидание. Волнение охватило Арсенику с головы до ног. Она глубоко вдохнула и качнулась с пятки на мысок. Кончики пальцев, зубы и кожа головы под волосами зудели от нетерпения.
Три. Два. Один.
Резкий удар в грудь опрокинул ее навзничь. Арсеника покатилась с насыпи, не разбирая, где земля, а где небо. Пронзительный вой проносящейся мимо многотонной махины, казалось, заполнил собой весь мир.
Наступившая вслед за этим тишина оглушала. Арсеника приоткрыла глаза. Она была живой и относительно здоровой. Ни царапины, не считая кожи на ладонях, которую она ссадила, когда падала.
В щеку уткнулось что-то холодное и мокрое. Арсеника протянула руку и нащупала собачий нос.
– Ты меня спасла… – непослушными губами произнесла она, обнимая неизвестно откуда взявшуюся здесь овчарку за шею и зарываясь лицом в теплый собачий мех. – Спасла меня…
Пока Арсеника ее держала, собака потихоньку облизывала ее соленую щеку шершавым языком. Бродячей она не выглядела. Стоило только об этом подумать, со стороны насыпи появились двое ребят. За ними, стараясь не скатиться кубарем, едва поспевала девчонка помладше.
– Гелла! Гелла! – наперебой гомонили мальчишки. – Ничего себе! Видал, как она прыгнула?
Один из них, лет четырнадцати на вид, принялся ощупывать овчарку. Второй помог подняться Арсенике.
– Ты в порядке? – спросил он, стряхивая с ее куртки налипшие сухие травинки.
Арсеника не успела ответить. Подбежавшая девочка уставилась на нее не по возрасту серьезными глазами.
– Ты могла умереть, – сказала она сердито. Взяла собаку за ошейник и продолжила сверлить незадачливую самоубийцу взглядом.
– Я просто…
– Где ты живешь? – перебил тот же парень. По сравнению со своими друзьями он выглядел взрослым, и одет был хуже.
– Мы тебя проводим, – решила мелкая и даже взяла ее за руку, словно Арсеника могла сбежать. Ладонь была теплой и мягкой, отпускать ее не хотелось, но конвой до барака в планы никак не входил.
– Спасибо, здесь недалеко, – сказала она, пряча руки в карманы. – Я дойду сама.
Чепрачная Гелла глухо заворчала и привалилась к ее ногам горячим боком.
– Она тебе не верит, – пояснила девчонка, почесывая нос. – Даже если ты уйдешь, Гелла сбежит от нас и будет идти за тобой до самого дома. Характер такой. Смирись. – И она отступила на пару шагов. – Она проводит тебя и сама найдет дорогу обратно.
Косички, пластиковые заколки, кроссовки с розовыми шнурками, сумка Hello Kitty через плечо – интересно, что этот одуванчик делает на сортировочной станции в четыре утра, да еще в сопровождении двух (Арсеника быстро просканировала взглядом обоих – мелкий, конечно, ни о чем, а нищеброд ничего, интересный), скажем так, товарищей? Ах, да, с собакой гуляет…
Подумалось, что странная троица, должно быть, выбралась из лесу. С противоположной стороны от рельсов и правда тянулась редкая полоса деревьев, но на мысль наводила вовсе не она, а запах. Арсеника втянула его и не спешила выдыхать – будто скошенная трава, преющая под солнцем. И что-то незнакомое, снова растительное, но более острое и свежее – так могли бы пахнуть неизвестные ей травы где-нибудь на морском побережье.
Грязная лесополоса вдоль железнодорожных путей не имела с ним ничего общего.
А вдруг это чьи-то вторые души? Арсенику будто током прошибло. Она попыталась вспомнить все, что знала об альтерантах, но кроме странного запаха и ночного образа жизни в голову ничего не приходило. Дев был прав – сплошные провалы в теории. Еще вроде бы вторые души компаниями не ходят. И – в этом она была уверена на все сто – не могут быть младше четырнадцати, а девочка с собакой выглядела от силы на десять.
– Может, все-таки пойдем вместе? – не сдавалась та. Ее приятель, тот, что помладше, осадил:
– Отстань от нее, Милка. Ведешь себя не лучше Геллы.
У нее были странные глаза. Поначалу Арсеника не поняла, что с ними не так, и только потом, почти бегом возвращаясь к вокзалу вслед за бодро трусящей впереди овчаркой – даже не верится, что все это действительно происходит! – Она смогла наконец подобрать подходящее слово.
Возраст. Девочка по имени Милка смотрела на мир глазами бесконечно старого человека. Нет, не подернутыми пленками катаракты или что-то еще в этом роде, но была в ее взгляде спокойная обреченность инокини, не верующей, а точно знающей, что ждет за последней чертой.
Арсеника разгадывала тайну взгляда незнакомой Милки, лишь бы только не думать о том, что будет, если Дев уже обнаружил ее отсутствие.

Поначалу она его не заметила. Только поднятая крышка капота и распахнутые настежь двери машины свидетельствовали о том, что хозяин ошивается где-то поблизости. Дев появился из-за крыльца с пластиковой канистрой в руках. Подошел к машине и склонился над капотом. Арсеника с трудом поборола желание развернуться и убежать. Словно почувствовав ее настроение, Гелла первой устремилась к парню и завертелась у его ног – видишь, мол, ничего страшного.
Ей-то, может, и ничего…
Дев наклонился и погладил собаку по холке. Поднял голову и увидел мнущуюся неподалеку Арсенику. Улыбка сползла с его лица.
Она приблизилась, чувствуя, как с каждым шагом слабеют колени. Интересно, если он попытается ее ударить, Гелла вцепится ему в руку?
Дев присел на корточки и принялся трепать собачьи уши.
– Чей он?
– Не знаю, – соврала Арсеника. Решив, что полуправда лучше целой лжи, добавила: – Я не заметила поезд и чуть было не попала под колеса. Собака меня оттащила.
– Герой, да ты у нас герой… – приговаривал Дев. Овчарка млела под его рукой, подметая землю хвостом. – Я сам обязан жизнью псу. Он почувствовал меня под землей, когда… Хм. – Дев запустил пальцы в густую шерсть на шее Геллы и замер: – Ошейник. Тебя кто-нибудь видел?
Арсеника похолодела.
– Нет, не думаю. Я сразу ушла, а собака увязалась за мной.
– Кто же отпускает такого красавца гулять одного? – Кажется, обошлось… – У нас с матерью когда-то был щенок, – задумчиво сказал Дев. В такие моменты он напоминал нормального человека. – Мальчик, Ешка. Когда мы уехали в Москву, пришлось отдать в хорошие руки. Игни очень его любил…
Тряхнув челкой, он резко выпрямился и хлопнул Геллу по спине:
– Домой!
Собака сорвалась с места, будто только этого и ждала. Арсеника проводила ее тоскующим взглядом.
Подхватив канистру, Дев вернулся к машине. Снял крышку с одного из бачков и начал заливать в горловину воду. Арсеника наблюдала за ним с интересом. В голове темным облачком ворочалось нечто неоформленное, смутное. Нечто похожее на план.
– Куда-то уезжаешь?
Дев все еще напоминал труп со следами насильственной смерти.
– Куплю круассанов к чаю, у нас ведь гости .
Даже в таком состоянии ухитрялся оставаться невыносимым! Когда вся жидкость ушла в бак, он оперся обеими руками о край капота и застыл без движения. Его лицо блестело, словно он только что перетаскал тонну кирпичей.
– Собираюсь навестить старых знакомых, – медленно проговорил Дев сквозь стиснутые зубы. – Выяснить, что тут да как.
Идея снова остаться в одиночестве, да еще в компании запертой в кладовке Ники, вызвала приступ паники.
– Тебе нельзя за руль. Ты почти не спал. От тебя перегаром разит за километр. Да и выглядишь… – Она заставила себя протянуть руку и коснуться пальцами его влажного виска. – Как кусок дерьма.
– Я и чувствую себя куском дерьма, – без тени улыбки сообщил он, снова уставившись под капот. – Но у меня нет выбора.
План продолжал настойчиво напоминать о себе требованием недостающих данных.
– Что это? – Арсеника наугад ткнула пальцем в одну из деталей механического организма.
– Аккумулятор.
– А это?
– Воздушный фильтр. – В его тоне послышалась усмешка. Было видно, что любопытство Арсеники его забавляет. – Слева тосол, вон в том маленьком – тормозуха.
Очень любезно с его стороны.
– А что ты только что туда наливал? – Она была не против подыграть. Пусть глумится. Лишь бы продолжал говорить.
– Не туда, а сюда, в бачок стеклоомывателя, – Дев указал на круглую голубую крышку. – Обычная вода. Машину с утра сушняк долбит. Меня, кстати, тоже.
Арсеника внимательно рассматривала небольшой резервуар с бледно-желтой жидкостью, которую Дев назвал «тормозухой».
– Это какое-то масло?
– Сказал же – тормозная жидкость. DOT 4. Не пытай, я и сам половины не знаю. Если что – ничего не трогаю и гоню в сервис.
Игра быстро ему наскучила. Девлинский аккуратно прикрыл крышку капота, достал из-под сиденья не слишком чистую с виду тряпку и начал вытирать руки.
– Что будет, если все это сломается?
Секунда – и вот уже с лукавой усмешкой одержимого бесами на нее глядит тот самый Дев-дьявол. Будто оборотень, мгновенно меняющий личину с человеческой на звериную.
Арсеника выдержала взгляд, наивно тараща глаза и хлопая ресницами.
– Если сломается все, машина никуда не поедет, – заговорил он не своим, низким и вкрадчивым голосом. – А если кто-то – даже не знаю, кто бы до этого додумался, – продырявит расширитель, на который ты так завороженно пялилась, жидкость польется под днище, и я увижу огромную маслянистую лужу. Возможно, что-то пойдет не так, и лужа останется незамеченной. Тогда я сяду за руль и почувствую неполадку, как только нажму педаль тормоза. Потом выйду из машины и отправлюсь беседовать с тем, кто пытался меня убить. И это будет очень сложный и обоюдно неприятный разговор. Сечешь, кролик?
Арсеника торопливо закивала. В знак того, что злость была ненастоящей, Девлинский провел кончиками пальцев по ее щеке снизу вверх, до виска, заправил за ухо прядь волос, приподнял голову за подбородок. Арсеника шумно вздохнула – реакция на знакомые прикосновения была рефлекторной, но совсем неуместной. А он словно почувствовал это и теперь водил пальцем по ее ключицам, выступающим из-под ворота свитера, доверительно нашептывая:
– Если бы я сам собирался от себя избавиться, то повредил бы тормозной шланг. Всего лишь небольшой надрез, – он чиркнул большим пальцем по указательному, что должно было означать ничтожность повреждения, – и жидкость будет уходить постепенно. Этого хватит, чтобы набрать скорость, а потом…
Его губы были предельно близко. Арсеника не сводила с них глаз.
– Педаль провалится в пол, а я – в преисподнюю, – договорил он с недвусмысленной хрипотцой.
Они потянулись друг к другу одновременно. И снова, как это всегда случалось, ее разрывало на части от того, что тело влекло в его руки, а разум велел спасаться. Она прижималась к нему все тесней, нарочно распаляя себя и его, хотя знала, что продолжения не будет. Словно делала собой инъекцию, отчаянно пыталась впечатать себя в его мысли, – он уедет, но будет жалеть, что не остался. Будет помнить, всем своим существом ощущать пустоту утраты – так, как это уже происходило с ней самой, и Арсеника, желая отомстить за грядущее одиночество, кусала его губы – сначала несильно, сдерживая себя, но близость боли опьяняла, – и рот наполнился привкусом крови.
– Полегче, кролик, – пробормотал Дев. Отстранился, провел по губам тыльной стороной кисти, оставив на щеке тонкий смазанный след. – Опасная ты сегодня.
И она просила прощения, бережно целуя припухшую ранку, а Дев позволял ей эту странную ласку. На смуглых щеках пробивался румянец.
– Ты сняла кольцо, – пробормотал он, когда их пальцы переплелись. – Обиделась? Я снова сказал какую-то фигню?
Вместо ответа она сама вернула золотой ободок на прежнее место. Дев улыбнулся одними глазами.
– Пора, – сказал он, отступая. Оглушенная Арсеника осталась стоять. Губы стягивало подсыхающей кровью.
– А ты не боишься? – спросила она вдогонку. – Не боишься, что я тебя грохну?
Дев помолчал, склонив голову, так, словно всерьез задумался над вопросом. Впрочем, для этого он выглядел слишком беспечным.
– Не-а. Тебе слабо́. Кишка тонка. Такие, как ты, скорее сами под поезд лягут, чем лишат жизни другого. А здесь же повсюду рельсы! – Он раскинул руки в стороны, как если бы хотел подарить ей все железнодорожные пути города. – Так давай!
Развернулся и прыгнул за руль. Дребезжание басов из салона дало понять, что усилия пошли прахом, – в мыслях темноволосого дьявола она занимала гораздо меньше места, чем выбор музыкального трека.
Арсеника еще долго не сходила с места. Возвращаться в тлен комнаты с запертой Никой не хотелось.
Сам того не подозревая, чертов Девлинский снова попал в цель.

Что делать, если она закричит? А если нет? Вдруг она вообще задохнулась?
Арсеника не могла усидеть на месте, все ходила и ходила из угла в угол. Из кладовой не доносилось ни звука.
Она представила себя стиснутой в темноте между четырех стен без возможности выпрямить спину или хотя бы поднять голову. Будто в гробике.
Может, Ника хочет пить. Или потеряла сознание от духоты. Арсеника снова заметалась по комнате с тлеющей сигаретой в пальцах. Думать о том, что прямо сейчас в паре шагов от тебя кто-то, возможно, прощается с жизнью, было невыносимо.
Она нерешительно подошла к вешалке, сдвинула в сторону несколько курток и потрогала щеколду – заперто.
– Эй, – позвала она тихонько. – Ты там?
Не получив ответа, Арсеника побарабанила по створке кончиками пальцев.
– Ты жива? Тебе что-нибудь нужно?
– Воды, – глухо, будто из могилы, отозвалась Ника.
Арсеника подскочила к столу. В пятилитровой бутылке плескалось на донышке. Разыскав единственный стакан, она наполнила его и вернулась к пленнице. Теперь нужно было открыть дверь.
Дев бы убил ее, если бы об этом узнал, но Дева здесь не было.
Арсеника сдвинула щеколду. Она рассчитывала просто отдать стакан, но под весом тела Ники створка распахнулась настежь, и та вывалилась наружу в позе эмбриона, глухо брякнувшись виском об пол. Кисти ее рук были мертвенно-синими, в запястья врезалась белая пластиковая стяжка – Дев называл такие хомутиками, и они постоянно сыпались у него изо всех карманов.
Ника застонала, поднимаясь. Арсеника топталась рядом и чувствовала себя крайне неловко. Будто это она засунула ее в клетку размером с коробку для обуви. На протянутый стакан Ника не обратила внимания. Подошла к столу, попыталась поднять бутылку, но не смогла удержать. Вода залила стол и закапала с края. Ника смотрела на лужу с таким видом, словно вот-вот расплачется.
– Ну-ка, сядь, – распорядилась Арсеника. Она понимала, что сама роет себе яму, однако впервые за всю ее недолгую вторую жизнь ее не покидало ощущение того, что она поступает правильно. Она поискала вокруг себя что-нибудь острое, но не нашла. Уперлась взглядом в сумку Дева и устремилась к ней. У него должны были быть инструменты или что-то вроде ножа. Арсеника решительно расстегнула молнию и раздвинула края.
Внутри лежало нечто непонятное. Выглядело оно как несколько брусков белого мыла, соединенных проводами. Это самое мыло она уже видела, только одним куском – в черном пакете, который Дев получил от красавчика Никиты в торговом центре. Тогда она еще думала, что не отказалась бы с таким замутить. Воспоминание об этом вызвало нервный смешок.
Быстро задернув молнию, Арсеника сунула руку в боковой карман и тут же наткнулась на складной нож. Нужно было сразу начинать отсюда. А теперь перед глазами стояло содержимое сумки – она не знала, что это за устройство, но оно явно не имело отношения к «оптимизации конструкции токоприемников», о которой Дев брякнул однажды на кухне.
Оно имело отношение к смерти.
– Давай, – пробормотала она, выковыривая лезвие из рукоятки. Ника протянула запястья и не сдержала вскрика, когда Арсеника перерезала хомут. На коже остались темные борозды с мелкими следами насечек. Некоторое время она растирала руки и пальцы, а потом вцепилась в оставленный на столе стакан и жадными глотками опустошила его до дна.
– Я могу принести еще, – робко предложила Арсеника, но жертва похищения уже переключилась на засохший хлеб и несъедобную колбасу. Ела так, что ни крошки не пропадало. Арсенике оставалось лишь наблюдать за тем, как стремительно исчезает ее суточный запас на тот случай, если Дев сюда уже не вернется.
Покончив с голодом, Ника не спешила обратно в свой каземат, а Арсеника никак не могла придумать, как бы потактичней на это намекнуть, поэтому просто ждала, пока она догадается сама. Но та продолжала сидеть, рисовать пальцем водяные узоры на поверхности стола, и только когда Арсеника почти что решилась ее спровадить, неожиданно заговорила:
– Ну и как тебе? Нравится быть живой? Ты так себе это представляла?
Будто ножом пырнула. Загнанные глубоко внутрь обида, злость и беспомощность вскипели и едва не выплеснулись наружу. Разве кто-нибудь в здравом уме стал бы стремиться к одиночеству? Разве кто-то мечтает о жизни на улице? Или, может быть, о парне, который станет избивать тебя не кулаком, так словом?
Все должно было быть иначе. Дом, семья, друзья, институт. Поездки, знакомства, Та Самая Встреча…
Если бы не Ландер. Если бы не сама Ника. Если бы не Дев…
Арсеника смолчала, но ее альтер-эго прочла ответ по глазам.
– Ты с ним спишь?
Она кивнула и отвернулась, пытаясь скрыть набежавшие слезы. У того, что происходило между ней и Девом, имелось другое, более хлесткое определение, подразумевающее право собственности.
– А ты любишь его? – тихо спросила Ника.
И снова, будто отвечая на вопрос суда, ясен ли ей приговор, Арсеника опустила голову.
Невидимая плотина прорвалась судорожными всхлипами с обрывками фраз о том, что он ни разу не назвал ее по имени, а при слове «кролик» ей представлялись распятые в деревенском сарае шкурки с дырками на месте глаз. Он был с ней груб. Бил по лицу. Издевался. Пытался прогнать. Он…
Наконец Арсеника стянула с пальца кольцо и припечатала его к столешнице. Ника не удивилась. Надела украшение и будто по давней привычке потерла белый камушек.
– Откуда этот Дев вообще взялся? – Несмотря на собственное незавидное положение, Ника не паниковала. Она пыталась вникнуть в ситуацию так, словно напротив факта ее существования не стоял знак вопроса, имеющий поразительное сходство с крестом.
– Номер дал мне Нелидов, – нехотя сказала Арсеника. При звуке знакомого имени лицо Ники исказилось. – Я собиралась…
Признаваться оказалось непросто. На словах все становилось глупым и мелочным, хотя она до сих пор еще помнила тот панический ужас, который охватывал ее при виде Ландера, и уверенность в том, что рано или поздно он не ограничится одним лишь наблюдением со стороны.
– Я искала того, кто избавил бы меня от…
– Не продолжай.
Какое-то время Ника хранила молчание. Лицо ее окаменело.
– А знаешь, – сказала она наконец – мне тебя не жаль. Ты уничтожила мою жизнь. Превратила в ад жизнь Игни. Из-за тебя погибли сотни людей. Что ты так смотришь? Хочешь сказать, что не в курсе?
Арсеника действительно не знала. Не понимала, о каких людях речь, и отчего-то было важно, невыносимо важно, чтобы Ника ей поверила.
Должно быть, так и произошло, потому что она продолжила:
– В городе Хаос. Люди видят Есми и сходят с ума. Мертвые внушают им мысли о смерти. На изнанке то же самое, но это долго объяснять… Просто знай: цена того, что ты сидишь сейчас здесь, равна последствиям небольшой войны, в которой погибли мирные жители. Или взорванных террористами небоскребов. Эпидемии птичьего гриппа. Ты – смерть, Арсеника. И хуже всего то, что я с тобой заодно, потому что во всем этом есть и моя вина. Я должна была убить себя, но вместо этого позволила Игни гоняться за тобой. Я слабая, Арсеника, такая слабая… Но мне до последнего хотелось верить, что из нас двоих живой останусь я. И все станет, как прежде, и мы с Игни… Неважно. Я ошибалась. Нет никакого «прежде». Я не смогу с этим жить. Не смогу и не хочу.
Ника встала и направилась к выходу. Арсеника не сразу поняла, что она намерена уйти.
– Куда ты пойдешь? – спросила она, хотя и сама уже догадывалась. Решение Ники могло бы ее спасти, если б не загоняло в могилу.
– Искать Игни. Если я отправлюсь на изнанку города, то только с ним вместе.
– Вот только Деву плевать на Хаос, – произнесла Арсеника несчастно. – Если я тебя отпущу, он меня живьем закопает. Ему нужен Ландер. Остальное неважно.
Ника пожала плечами в точности так, как это делала иногда сама Арсеника.
– Я знаю. Но мне плевать на Дева. Да и на тебя тоже.
Внезапно в голову пришла мысль, которая показалась спасительной.
– Постой! – выкрикнула Арсеника. – Мы сбежим вместе.
И, не дождавшись ответа, вскочила с места и снова принялась потрошить страшную сумку.
– Нам понадобятся деньги, – приговаривала она. – Я вернусь в город и подожду, пока вы с Игни уйдете на изнанку, а потом снова сделаю вид, что я – это ты…
Охваченная эйфорией, она не думала о том, что должна была чувствовать Ника при этих словах.
– Там тебя и найдет твой приятель.
Арсенику словно громом поразило. Она замерла, обдумывая свое положение, – а ведь правда. Разъяренный Дев ее из-под земли достанет.
– Значит, придумаю что-нибудь еще.
Денег так и не нашлось. Похоже, все имеющиеся Девлинский держал при себе.
– А это что такое?
Ника стояла у нее за спиной и круглыми от ужаса глазами смотрела на соединенные проводами мыльные бруски. Потом вдруг схватила Арсенику за руку и потащила к двери.
– Кажется, я знаю, что он задумал, – на ходу говорила она, задыхаясь. – И зачем нужна одинаковая одежда. Это чудовищно…
Арсеника по-прежнему ничего не понимала, но тоже не горела желанием задерживаться. Отперев замок, она первой выскочила на улицу – и сразу вернулась, втолкнув обратно Нику.
Шурша шипованными покрышками, к дому подъезжал голубой «Спортейдж».
– Лезь в кладовку, – горячо зашептала Арсеника, не давая ей возможности возразить. – Я выпущу тебя, как только получится. И мы сбежим. Только не сейчас. Живыми он нас не выпустит.
– Послушай. – Ника посмотрела ей прямо в глаза и взяла ее дрожащие руки в свои. – Нас двое. Он запугал тебя, убедил в том, что он всемогущий, но это не так! Он обычный человек. Мы с ним справимся.
– Вернись обратно. Пожалуйста. – Губы Арсеники дрожали так, что она едва выговаривала слова. – Я клянусь, что помогу тебе. Только не сейчас!
– В его сумке лежат два пояса смертника. Для меня и для тебя. Подумай об этом, хорошенько подумай! – яростно прошипела Ника, прежде чем сделать шаг туда, куда ее подталкивали.
Арсеника едва успела задвинуть тугую щеколду и поправить спецовки, чтобы все выглядело как прежде.
Еще раньше Дева в комнату вплыли аппетитные ароматы горячей пиццы. Он вошел с двумя огромными фирменными коробками, на которых балансировали термостаканы с кофе в картонной подставке. Сгрузил поклажу на стол и приглашающе махнул рукой. Арсеника выдавила из себя улыбку, чувствуя, как из-под мышек капает холодный пот.
– Иди сюда, чего ты там присохла? – Судя по развеселому голосу, поездка увенчалась успехом, в чем бы он там ни заключался. – Спроси сестренку, она обедать-то будет?
Арсеника поскребла ногтями в дверь кладовки.
– Ника, ты голодная?
Только бы отказалась! Если Дев увидит ее свободные руки – всему конец.
– Нет, – приглушенно отозвалась та.
Арсеника подошла к столу. Кофе показался ей горелым, а пицца – пресной.
– Нас уже ищут, – сообщил Дев с набитым ртом. – Ни за что не догадаешься, кто.
– Ландер, – сказала она одними губами.
– Фига с два. Твоя хорошая знакомая Божена. Да не одна, а с двумя пацанами. Все трое остановились в монастыре – прикинь, в монастыре ! Мне бы в голову не пришло переться в монастырь… Короче, их там приютили, и теперь они шляются по городу в поисках сама знаешь кого. Странно, что Игни не с ними… Чем, интересно, так занят наш Сид, что даже забил на свою ненаглядную Нэнси?..
Стащив из коробки очередной кусок, Дев переместился на раскладушку. Достал свободной рукой телефон и начал набирать текст – Арсеника слышала короткие гудки вибрации. Она села на стул за его спиной и краем глаза поглядывала на экран. Разноцветные буквы мелькали на черном фоне быстрее, чем она успевала прочесть. Больше всего это напоминало примитивную компьютерную игру. Ничего интересного.
Два пояса смертника, прокручивала она, ощущая дурноту. Два одинаковых комплекта одежды. Два человека, которые были когда-то одним. Ника о чем-то догадалась – Арсеника блуждала во мраке.
Когда от еды остался один лишь запах, она в очередной раз повернула голову, чтобы посмотреть, чем занят Дев. Надеялась, что бессонная ночь и сытный обед окажутся сильнее желания поиграть в телефон, но чуда не произошло. Его пальцы продолжали скользить по экранчику, правда, теперь это происходило не так поспешно. Он явно думал над каждой буквой. Арсеника вытянула шею и напрягла зрение, чтобы разобрать мелкий шрифт.
Мы как два долбаных кота Шредингера, живы и мертвы одновременно,  – прочла она, отчаянно щурясь. – Заперты друг в друге, будто в газенвагене, но завтра вскроем себе грудные клетки,  – прежде, чем продолжить, Дев несколько раз набрал и стер эти слова, – чтобы узнать, каковы мы на самом деле. 
Сохранив сообщение файлом, он куда-то его отправил и запоздало прикрыл телефон рукой, словно оберегая нечто сокровенное.
Мог бы не стараться – Арсеника ровным счетом ничего не поняла, хотя неприятный осадок от прочитанного остался.
Мы заперты друг в друге. Так говорят о том, к кому неравнодушны. О ком-то любимом . Она хотела бы, чтобы речь шла о ней, но это было не так. Дев думал даже не о другой – о другом.
Он же тем временем не останавливался. Встал, извлек из сумки черный маркер – Арсеника похолодела, опасаясь, что он заметит следы обыска, но, видимо, другой  слишком сильно завладел его мыслями – и крупно вывел на крышке коробки из-под пиццы очередную шифровку:

Завтра в «киношке». Если нет, я выберу сам. 
Интересно, что он будет делать с этой «записочкой»? Размахивать ей над головой, стоя под чьими-то окнами? Арсеника представила себе такую картину и мрачно усмехнулась. В киношке, значит. Хотя почему бы и нет? Дев ведь жил раньше в этом городе. Здесь у него остались старые знакомые, а взрывчатка в сумке, пистолет за пазухой и запертая в кладовке похищенная девушка – не помеха тому, чтобы пригласить какую-нибудь старую  знакомую  на сеанс. Арсенику это раздражало. Не потому, что приглашенной оказалась не она, но сама возможность проводить время с Девом – где-то кроме съемной хаты, салона его машины или богом забытой дыры у железнодорожных путей – была неизведанной, а потому манящей. Неужели можно обсуждать с ним фильм? Или даже книгу? Гулять по парку, пиная листья? И… говорить? Говорить, не опасаясь насмешки, затрещины, предложения пойти куда подальше? Держать его под руку, ловить на себе взгляды прохожих, смотреть на небо, мерзнуть, забежать в подъезд, чтобы согреться, – и продолжать говорить?
Все это казалось далеким, как мерцание звезд, и недостижимым, как совместное будущее.
Чем дольше валялся в постели Дев, тем сильнее нервничала Арсеника. Он играл, давился кашлем, пару раз глотал какие-то капсулы и постоянно сморкался в салфетки, которые бросал потом прямо под раскладушку. Вскоре там скопилась небольшая свалка. Арсеника закипала от бессильной злости, но ничего не могла поделать. Она думала о Нике, которая наверняка уже решила, что Арсеника ее обманула, и о том, что от Дева так просто не сбежишь. Если бы у нее были деньги! Или хотя бы паспорт… Надо попросить Нику, чтобы та отдала свой – ей он все равно почти уже без надобности. Но куда податься дальше? На вокзал? Ночевать на чердаках? А еда? А горячий душ?..
Все было бы проще, если бы она могла отделаться от Девлинского.
Вот только даже встань он перед ней на колени с мольбой прервать свое жалкое существование, она не смогла бы спустить курок.
В очередной раз взглянув в его сторону, Арсеника не поверила глазам. Осторожно встала со стула и подкралась, чтобы убедиться – вырубился. Рука с телефоном упала на грудь, ресницы еще подрагивали, но дыхание выровнялось и стало глубоким.
Времени на раздумья не оставалось.
Арсеника сдернула со спинки стула его парку болотного цвета – вопреки внешнему виду, та оказалась довольно тяжелой. Обыскивая карманы, она поняла, почему: фонарик, кусачки, права на машину, ключ с брелоком охранной системы, прибор в виде трубки, похожий на высокотехнологичный бинокль, – лишь часть из того, что он таскал с собой. Бумажник оказался во внутреннем. К полному разочарованию Арсеники, наличных в нем лежало немного, а вес и толщину придавали пластиковые карты. Спрятав купюры в задний карман джинсов, она вернула кошелек на прежнее место.
Оставалось прихватить с собой складной нож. Где его взять, она уже знала.

Прежде чем приступить к делу, Арсеника единой затяжкой выкурила сигарету. Затоптав окурок рифленой подошвой дешевого ботинка, она скорчилась возле правого переднего колеса.
Тормозной шланг виднелся совсем рядом. Арсеника просунула руку в отверстие колесного диска и потрогала его пальцами: довольно тонкий, но прочный. Попробовала промять поверхность ногтем, и ей это удалось. Дальше в дело пошел нож Дева. Остро отточенное лезвие вошло в черную резину, как в масло, почти не встретив сопротивления. Арсеника испугалась, что перерезала его совсем, переложила нож в другую руку и снова потрогала шланг. Вляпалась пальцами во что-то влажное и слегка жирное на ощупь, быстро обтерла их о штанину и отошла от автомобиля, снова прикуривая, чтобы унять внутреннюю дрожь.
Сердце колотилось так, словно готовилось проломить грудную клетку и совершить побег.
Досчитав до двадцати, она обернулась. Под днищем оставалось сухо. Все тот же пятачок оттаявшего асфальта – никаких масляных луж, пятен и даже капель вытекшей тормозной жидкости.
Арсеника не знала, скоро ли это случится, когда и где, и успеет ли Дев понять, как сильно он ее недооценивал, но только та скорость, с которой он привык передвигаться по городу, была почти стопроцентной гарантией мгновенного конца, а отсрочка во времени – залогом того, что сама она его не разделит. В этом Арсеника не сомневалась.
«А ты его любишь?..»
Ее имя будет последним, что он вспомнит перед смертью.
Арсеника вернулась в затхлую прокуренную каморку в полной уверенности, что скоро покинет это место. По сравнению с уже проделанной работой освобождение Ники казалось парой пустяков: сдвинуть куртки, отпереть щеколду, позаботиться о том, чтобы Ника выбралась наружу как можно тише, а потом – вместе – на автостанцию. Сесть в автобус, затеряться среди пассажиров, ехать и чувствовать, как с треском натягивается и рвется невидимая нить, связывающая ее с Девом, и дышать, смотреть в окно, всем сердцем любить каждого из хмурых вечерних попутчиков – за то, что стали невольными свидетелями начала новой жизни…
Она успела вернуть в сумку нож и в красках вообразить себе эту поездку, прежде чем что-то с силой ударило ее в основание шеи, и вокруг разлилась темнота.

Божена

Это был монастырь.
В гортани заворочался тяжелый ком с привкусом кислятины.
В детстве Бо каждое лето возили в храм для причастия. Она не имела ничего против лишения завтрака, потому что к ритуалу допускали исключительно натощак, затем долгой поездки на трамвае и пешей прогулки по пустым утренним улицам – только старушки в косынках и длинных юбках, пыльными шторами покачивающихся на их бедрах, составляли в этот ранний час компанию Бо и ее собственной бабушке. С вечера читались «Богородице Дево, радуйся» и «Отче наш». Утром бабушка будила пораньше, чтобы Бо могла умыться и переодеться в чистое. Бо выходила на крыльцо частного дома, с наслаждением вдыхала прохладный, с ароматом отдохнувшей от зноя почвы воздух, косилась на гроздья винограда, манящие влажными от росы ягодами, но сама себя одергивала – нельзя же. Потом они шли к остановке в компании соседок, дожидались трамвая и садились в вагон. Под неспешную бабушкину беседу Бо смотрела на то, как за окном проносятся фонтаны и аллеи. Ей не так часто доводилось выбираться за пределы родного двора, поэтому каждый такой день казался по-праздничному особенным, и она шла, поглядывая в светлое, будто тщательно отмытое перед грядущим причастием небо, и искренне верила в то, что оттуда глядят на нее милые ангелы. «Божена означает божья», – приговарила, подливая масла в огонь, бабушка, и Бо щурилась в тщетной попытке разглядеть Его среди перистых облаков, но видела в лучшем случае точку пролетающего мимо самолета с длинным белым следом позади, а в худшем – вообще ничего.
На этом заканчивалось все приятное, потому что служба казалась нескончаемо долгой, а в толпе прихожан у Бо неизменно темнело в глазах. Однажды она едва успела выскочить на улицу – к счастью, кроме нищих на погосте засвидетельствовать ее позор было некому – и ее стошнило прямо за крыльцом. В голове мгновенно прояснилось, и она сидела на парапете или болтала ногами, оттягивая неизбежное возвращение в душную очередь жаждущих покаяться в грехах.
Конечно, бабушка не говорила ей этого в глаза, но как-то раз Бо подслушала телефонный разговор с мамой, в котором впервые прозвучало слово «бесы». Отец Бо, тренер детской сборной по каратэ, долго еще высмеивал ту беседу. Причину плохого самочувствия дочери он видел в слишком быстром росте и цветущей подростковой вегето-сосудистой дистонии. У самой Бо не было на сей счет никакого мнения. Потребность в посещении храма отпала вместе с необходимостью проводить каждое лето в бабушкином доме. Уже в институте она стала представляться как Бо, не отдавая себе в этом отчета, но полное имя, произнесенное или написанное, виделось ей высеченным на каменных скрижалях с иллюстрации из детской Библии – неизменным, надгробным, вечным.
И вот теперь, стоя у ворот и задрав голову на голубые с золотом купола Дома Божия, она заново припомнила, как на ощупь выбиралась из пахнущей ладаном темноты, а перед глазами мелькали разноцветные точки – еще немного, и она грохнулась бы в обморок прямо там, напротив образа Святого Саровского старца, однако стоило глотнуть прохладного воздуха снаружи, недомогание как рукой снимало – так резко, что впору было поверить в бабушкиных бесов.
Впервые за шесть лет Бо сложила пальцы щепотью. Ткнула себя в лоб, в пупок, затем в правое и левое плечо. Прежде чем ступить за ворота, она отвесила им поясной поклон.
Мавр и Тин покосились на нее с опаской.
Бо готовилась к тому, что снова почувствует себя плохо. С прищуром бесноватой проводила взглядом храм, который они оставили по левую руку, так же напряженно поглядела на водную гладь местного озерца, всю в мурашках мелкой ряби от зябкого мартовского ветра. Белоснежные стволы берез казались ей угрожающими, запах выпечки – не сулящим ничего хорошего, тишина – гробовой.
– Нам туда, – Тин уверенно указал на двухэтажный дом из красного кирпича с единственным входом и детской площадкой под окнами. Яркие пластиковые качели, лесенки и горки пустовали.
– Что твоя подруга делает в монастыре? – поинтересовалась Бо, которая, все еще не чувствуя ни тошноты, ни головокружения, ни своих рвущихся наружу бесов, осмелилась выпрямить спину и стала оглядываться чуть более оживленно. – Она монахиня?
– Миленка? Нет, она… М-м.
Внезапно Тин остановился и развернулся к Бо и замыкающему процессию Мавру. На его лице был написан конфуз.
– Я думал, как вам рассказать… – При этих словах Маврин паскудно вздернул бровь. – Дело в том, что Милена – не такая, как все.
– Да ты просто кладезь полезной информации, – заглумил Мавр. Бо не успела его осадить. – Теперь мы знаем правду, какой бы ужасной она ни была.
Мальчишка вспыхнул и прищурился.
– Если намерен продолжать в том же духе, – произнес он побледневшими от гнева губами, – то лучше проваливай прямо сейчас. С Миленкой так нельзя. Она все понимает.
Бо, которая и не думала отказывать незнакомой Милене в способности «все понимать», гадала о том, почему это делает сам Тин. Он же, словно передумав что-либо объяснять, просто зашагал к дому безмолвия, как мысленно окрестила это здание Бо, – детские игрушки у входа и картинки с мультяшными героями на стенах не увязывались с висящей здесь тишиной. Не могло быть так тихо там, где есть дети.
– Ладно, – сказал Тин. – Ладно.
И потянул на себя массивную дверь.

Несмотря на поздний час, всех троих усадили за стол в пустой и темной трапезной. Бо ела, не разбирая вкуса: отварная картошка с укропом, салат, похожий на винегрет, в который вместо огурцов положили зеленое яблоко, и голубцы с грибами были незатейливы, но в тот момент ей казалось, что вкуснее она в жизни не ужинала.
Компанию им составляла полная монахиня с открытым румяным лицом – матушка Варвара. С Костиком, судя по всему, она виделась уже не впервые. А раз так, лениво размышляла Бо (мысли ворочались в голове тяжело и нехотя, будто огромные рыбины в тесной бочке), значит, он приезжал сюда и раньше. В самой беседе не было ничего странного: Тин спрашивал о том, успевает ли его подруга по учебе, прочла ли книгу, которую он привозил в последний свой визит, – все это звучало бы до скуки обыденно, не принадлежи слова четырнадцатилетнему пацану и его не то чтобы тривиальной собеседнице. Потом он поинтересовался – Бо как раз дожевывала хлебную корку и запивала ее компотом – удается ли Милене совмещать занятия по предметам с охотой на Есми.
Компот пошел не в то горло, и Бо оглушительно раскашлялась, тщетно пытаясь вдохнуть.
– Еще… – просипела она, будто ничего не произошло. Остальные деликатно промолчали. – Еще одна двоедушница?
В свете единственного фонаря, который освещал палисадник за окном, мальчишка Тин с его тонкой улыбкой и торчащей кверху челкой напомнил ей Мефистофеля сразу после заключения сделки с Фаустом. Бо поспешила отбросить эту неуместную в монастырских стенах ассоциацию.
– Милена не просто двоедушница, – произнес он, победоносно оглядывая присутствующих. – Ей всего девять, и ее первая душа…
– Тяжело больна, – вставила матушка Варвара.
– Умственно отсталая, – не позволил сбить себя Тин. – Зато вторая развивается невероятно быстро.
– Пока что с ней занимаюсь я. Сами понимаете, приходится делать это по ночам. – Тот же неверный свет, который превращал его в хитроватого беса, напротив, подчеркивал блаженно-умиротворенный вид матушки Варвары. – Мы не уверены, что можем доверить тайну учителям со стороны, но скоро моих знаний окажется недостаточно. Раньше к девочке приезжала помощница, Любовь Петровна. Она называла себя Наставником. Во всем, что касается феномена Милены, она разбиралась гораздо лучше. Царствие Небесное – трагично ушла и невовремя… а мы здесь не так много понимаем, чтобы объяснить Миленочке ее природу.
– Когда начался Хаос, – снова подхватил Тин, – Милка стала мотаться в город за Есми. Так мы и встретились. У меня нет Наставника, и многое о нас я узнал от Милки. Она крутая! Только представьте, ей не приходится убивать! Она говорит «идем» – и Есми идут за ней, и позволяют провести ритуал без… хм. Насилия.
– Утешительница мертвых. Так мы ее называем.
В наступившей тишине на улице скрипнули, приходя в движение, качели. Все, кто сидел за столом, дружно посмотрели на темный прямоугольник окна.
– А вот и наша Миленочка, – сказала матушка Варвара, и Бо ощутила внутреннюю дрожь, как если бы они проводили спиритический сеанс и прямо сейчас в комнату явился чей-то неупокоенный дух.
Инокиня поднялась со своего места и взглянула на тяжелые, с огромным циферблатом наручные часы, отводя руку и дальнозорко щурясь.
– Вам тоже пора. Я провожу вас в спальни, а сама буду ждать в классе. Костя знает, где это.
Все еще охваченная чувством близости потустороннего, Бо не сразу догадалась, что матушка Варвара обращается ко вторым душам. Поняла ли она, что у Бо такой опции нет? В любом случае, тратить время на сон было непозволительной роскошью, да и возможно ли мирно спать, когда рядом творится такое?
Вслед за монахиней все трое вышли в узкий, скудно освещенный единственной лампой коридор с белеными стенами и миновали несколько закрытых дверей. Тин уверенно шагал чуть впереди – было заметно, что он неплохо здесь ориентируется. Прежде чем отворить одну, совершенно неотличимую от прочих, дверь, он оглянулся и вопросительно посмотрел на матушку Варвару. Та молча кивнула в ответ.
Здесь оказалось светлее, чем в трапезной, которую они только что покинули. Отблеск уличного фонаря лежал на полу косым белым прямоугольником. Пахло мочой, ладаном и тлеющим свечным фитильком. В дальнем углу тускло светилась масляная лампада. Большую часть комнатушки занимали четыре кровати, по-больничному выстроенные вдоль стен. Занята была только одна. Как ни старалась, Бо не смогла разглядеть лежащую девочку – только ворох простыней, которые накрывали ее с головой, – и решетку, которая должна была в случае чего уберечь ее от падения.
– Располагайтесь, – прошептала матушка Варвара. Тин и Мавр тут же растянулись на соседних койках. Бо осталась стоять в дверях.
– Можно я с вами? – попросила она. – Я выспалась по пути сюда.
Если раньше монахиня и не распознала в ней обычного человека, то сейчас это произошло наверняка.
– Идем, – кивнула она, пропуская Бо вперед и бесшумно прикрывая дверь.
В молчании пройдя коридор до конца, они свернули на лестницу и спустились на первый этаж. Бо одолевали полчища вопросов. Если она собиралась узнать ответ, то лучшего момента и быть не могло.
– Скажите, пожалуйста, – робко заикнулась она и вскинула взгляд на добродушное лицо инокини – не сердится ли? Но та лишь кивнула в знак того, что готова слушать. – А разве вам не кажется, что вторая душа Милены – это…
До чего же трудно было подобрать слова! Все, что приходило на ум, имело мало общего с тем, что в действительности хотела бы сказать Бо.
– От лукавого? – нашлась она наконец.
– Даже если и так… – проговорила та задумчиво, но тут же оборвала себя: – Когда ты увидишь эту девочку, то поймешь, что не права. Она – часть Божьего промысла. Он послал ее сюда, чтобы мы поняли, как сложен Его замысел и как много в нем того, что нам не дано понять… Сама Милена, те души, которые она провожает в мир иной, – что это, если не свидетельство Его бытия? А о том, что ждет нас всех после кончины, мы с сестрами никогда не спрашиваем. Есть знание, которого даже самый крепкий рассудок не выдержит.
Последняя фраза напомнила Бо историю, рассказанную Игни о своем бывшем друге Девлинском. Она открыла рот, чтобы об этом сказать, но неожиданно для себя выдала:
– А если ребенка тошнит в церкви, это значит, что он одержимый?
– Это значит, что он плохо переносит духоту, – с отрадной сердцу Бо серьезностью произнесла монахиня и зна́ком пригласила свою спутницу в очередную комнату.
Под потолком вспыхнула лампа дневного света. Осматриваясь, Бо с удивлением заметила над дверью другую – кварцевую. Точно как в больнице. В остальном же это был, скорее, учебный класс с меловой доской, учительским столом и двумя рядами парт напротив.
За одной из них, прилежно сложив перед собой руки, сидела светловолосая девочка в ярком свитерке, джинсах и кедах с розовыми шнурками. При виде вошедших она встала. Ее лицосветилось от радости.
– Bon soir, maman, – жизнерадостно произнесла девочка с идеальным, на взгляд Бо, произношением. – Enchantee de vous voir.
Монахиня засмеялась низким грудным смехом:
– Скоро не я, а ты будешь давать мне уроки, дорогая.
– Pronociation comme ça? Pas très vite.
Бо зажмурилась и помотала головой. Открыла глаза – гордый собой Тин никуда не делся. Как и второй, который Мавр, он же Волхв.
Вот только вошли они не через дверь…
Бо размышляла об этом все то время, что девчонка обнималась с приятелем, а затем переводила взгляд с одного незнакомца на второго и дважды представлялась в ответ на их имена, озвученные матушкой Варварой.
– Можно Мила сегодня прогуляет урок? – нахально поинтересовался Тин, не выпуская ладошку девочки из своей.
Наставница поджала полные губы и скрестила руки на груди.
– Смотря что она получит взамен знаний о том, откуда есть пошла Русская земля, кто в Киеве нача первее княжити и откуда Русская земля стала есть.
Мавр прыснул в кулак. Бо сдержала рефлекторный зевок только из уважения – все эти «Повести временных лет», «Поучения Владимира Мономаха» и прочие аще, ся и елиже в средней школе делали ее несчастной.
Тин расплылся в широченной ухмылке.
– Уроки французского!
– Только чтоб никаких мне азартных игр, – шутливо погрозила пальцем матушка Варвара.
Тин клятвенно ее в этом заверил. Кажется, они друг друга поняли.

Кто бы мог подумать, что в голове у этого не слишком аккуратного мальчишки, который днями и ночами торчал в штабе поискового клуба, водятся такие лингвистические познания?.. Сейчас-то Бо понимала, что их бессменным ночным дежурным был вовсе не Костик, а этот самый Тин, который вышагивал сейчас рядом, спрятав руки в карманы потрепанной куртки. Милена и Мавр ненамного их обогнали – оставшись без общества монахини, оба мгновенно позабыли о необходимости вести себя тихо и общались теперь в полный голос. Только когда сверху вдруг донесся чей-то плач, резко сбавили тон.
– Ты где так по-заграничному научился? – поинтересовалась Бо. Тин просиял, как начищенный медный пятак:
– Шестьдесят седьмая гимназия. И это я еще прогуливаю…
Надо же, а с виду тот еще вундеркинд.
Бо посмотрела вперед, туда, где подпрыгивающая от избытка чувств девчонка взахлеб рассказывала о чем-то мрачному питерскому недомертвецу лет на десять себя старше. Сумка Hello Kitty хлопала ее по спине.
– А ты говорил, что она слабоумная.
– Умственно отсталая, – поправил Тин. – Диагноз – выраженная имбецильность. Ее первая душа не разговаривает и ходит под себя. Но Милка очень ее любит. Каждую ночь до рассвета сидит у кровати, расчесывает ей волосы, разговаривает… Они ведь сестры.
– Кто? – не поняла Бо.
– Да Милены же. Когда все произошло, Милке было десять – почти как сейчас. Отвратительная история… Отчим-алкоголик, мать на восьмом месяце. Праздновали день рождения Милкиной тетки, пьянка затянулась до утра. Гости разошлись по домам, а этот говнюк растолкал спящую жену и начал выгонять из дому за добавкой. Та возмутилась, может, послала его куда подальше. Мужик рассвирепел, схватил пустую бутылку и начал ее избивать. От шума проснулась Милка. Подскочила к матери, закрыла ее собой. Очередной удар попал ей в висок. А потом…
– Тин.
Он продолжал с болью всматриваться в белую кошачью мордочку на сумке подруги.
– У Милкиной матери начались роды. Отчим запретил вызывать «скорую». Взял на руки умирающую Милку и вынес ее на мороз, в гараж. Пока его не было, женщина смогла позвать на помощь. Так Милка дважды спасла ей жизнь…
– Она назвала новорожденную именем умершей старшей дочери?
– Да. И отказалась от нее через год, когда стало ясно, что с девочкой не все в порядке. Она думала, что поступает правильно, доверяя больную дочь профессионалам. Так она дважды предала ее. L’enfer est plein de bonnes volontés et désirs.
– Твой французский ужасен, – без тени улыбки сказала Бо.
– Извини.
– К тому же, я ничего не понимаю, и меня это бесит.
– Извини.
Милена и Мавр уже дожидались на улице. Запрокинув голову к небу, Бо увидела звезды – много, как никогда в жизни, будто чья-то рука щедро сыпанула их на небосвод. В ночном воздухе пахло акацией. Она помнила этот запах с детства – оттуда, где бились о бетонные плиты набережной волны цвета бутылочного стекла, и страшно было даже подумать о той глубине, что таится прямо здесь, в паре метров от кончиков белоснежных носочков, которые виднелись в вырезе босоножек, а если обернуться, то можно было увидеть за городом, за всеми его домами и улицами – горы…
На окраине Арзамаса-23 не было ни гор, ни моря. Цветущей акации не было тоже. Лишь трое неживых, окутанных дымкой ее аромата.
– Мы ведь не можем идти через Полупуть, так?
Милена задала вопрос легко, как выдох, но по выражениям лиц остальных можно было запросто прочесть их отношение к затесавшейся в компанию Бо, не обремененной мертвячьими суперспособностями.
– Тогда я возьму с собой Геллу!
Она скрылась за домом, а когда вернулась, рядом на поводке вышагивала роскошная овчарка. Бо, которая побаивалась собак, придвинулась поближе к Тину.
– Не бойся, – улыбнулась Милена, – она не кусается.
И отстегнула поводок.
Собака стрелой унеслась в кусты. Остальные неспешно двинулись к витым воротцам, ведущим к выходу с монастырской территории. Черные окна храма провожали их строгим взглядом. За деревьями дремала неподвижная озерная гладь.
– Здесь всегда было много Есми, – делилась Милена. Ее светлые кроссовки белели в темноте. – Нехорошее место для живых. Тут неподалеку, в лесу, есть участок, где все деревья изогнуты на север, хотя остальные вокруг растут ровно. А сам город был когда-то рабочим поселком, и построили его на месте пустой деревни. Брошенной, представляете? Это выглядело так, словно все жители разом собрали вещи и ушли из своих домов. Никто не знает, что произошло.
– Хм, – наконец-то подал голос Мавр в своей ночной ипостаси Волхва. – Думаешь, они спасались от Хаоса?
– И теперь Есми, которыми стали самоубившиеся крестьяне, рассекают вдоль путей в поисках своих снесенных изб, – не к месту развеселился Тин.
Милена пожала плечами.
– Не знаю. Я не встречала тех, кто пробыл бы тут так долго. Иначе спросила бы. Но здесь есть много других…
Они шли вдоль железнодорожной насыпи. Тишину нарушал только хруст мелких камушков под ногами и едва уловимый гул в высоковольтных проводах. Гелла носилась где-то в лесополосе, и Бо это вполне устраивало.
– Вот! Видите? – Милена указала пальцем за деревья. Для Бо там была сплошная темнота, но остальные уверенно закивали.
– Это «киношка», – она говорила глухо, с жутковатой интонацией, словно впаривала очередную страшилку соседской малышне. – Заброшенный ангар. В девяностые в Арзамасе орудовал маньяк. Своих жертв он…
– Ну блин! – поморщилась Бо.
– О’кей, – не смутилась Милена. – Не хотите про маньяка, я могу про дорогу, по которой мы сейчас идем. В городе она известна как «лесенка самоубийц». На отрезке от «киношки» до старой чулочной фабрики чаще всего…
Может, она и быстро развивается, подумала Бо, но в голове у нее все те же паспортные девять.
– Давайте не забывать, зачем мы здесь!
Трое неживых обменялись растерянными взглядами.
– Нам нужно отыскать двойника Ники, – напомнила Бо.
– Так мы вроде бы ищем, – сказал Тин, но как-то неуверенно.
– Лично мы ищем Есми, – не поддержал его Мавр.
Их можно было понять. Оба рассчитывали поучаствовать в Большой Охоте, а вместо этого им пришлось тащиться в затхлый городишко на краю света – и все ради чего? Чтобы некий иноземный конвоир положил конец Хаосу, отправив на изнанку не одну нарушительницу Порядка, а другую. Разумеется, им не было дела ни до Ники, ни до Арсеники. Точно так же, как и самой Бо. Да пусть бы и отправлялись туда вместе, дружно взявшись за руки! Из-за них половина города перевешалась, и после этого они все еще рассчитывают на нормальное человеческое существование?
Но на нее надеялся Игни. Если бы он мог, то разыскал бы Арсенику сам. Притащил бы за шкирку и поставил пред светлые очи оберфюрера Эша Ригерта.
Но он не мог. А потому – с помощниками или без – это сделает Бо.
– Все будет хорошо.
Бо с трудом оторвала взгляд от ярко освещенных фонарями рельсов и повернулась к Милене. Та стояла рядом и гладила ее по плечу.
– Ты что-нибудь знаешь о Порядке?
– Только то, что это наша обычная жизнь.
– Отлично сказано! – похвалила Милена. – Но не совсем верно. Порядок – это инстинкт самосохранения мира. Он не плохой и не хороший, не злой и не добрый. Он просто есть. И Хаос просто есть. Мы говорим о Порядке, имея в виду равновесие сил, и говорим о Хаосе, когда это равновесие нарушено. В нашем мире все стремится к равновесию. Большее становится частью меньшего, а меньшее поглощает большее. Это называется гомеостаз. Самоубийства людей во время Хаоса – нечто вроде нагноения вокруг занозы, когда организм пытается вытолкнуть из себя чужеродную, лишнюю часть. А мы сейчас – ты, я, эти ребята, которым кажется, что они напрасно сюда приехали, – нечто вроде иглы, которой предстоит ковырнуть эту ранку. Но мир – не испуганный ребенок. Он не отшатнется, сам подставит больное место. Прямо сейчас!
И она с улыбкой посмотрела наверх – туда, где уже начинали приходить в движение воздушные потоки, а рельсы мелко подрагивали под еще далекими колесами. Через несколько секунд из темноты с ревом выскочил поезд. Неизвестно откуда взявшаяся Гелла бросилась ему наперерез. Одним махом взлетев на насыпь, овчарка скрылась из виду.
Бо вскрикнула и закрыла глаза ладонями, но голос Милены испуганным не был.
– Жди здесь, никуда не уходи, – сказала она, как только отгрохотал состав, и тоже рванула на пути.
Бо вскарабкалась по отлогому склону и вцепилась пальцами в жухлую прошлогоднюю траву. Она постаралась подкрасться так близко, как только возможно, не рискуя быть замеченной, но слова все равно удавалось разобрать с трудом.
Говорила в основном Милена. Вроде бы корила кого-то за беспечность, а потом предложила проводить.
– Спасибо, здесь недалеко. Я дойду сама.
Бо узнала голос и едва сдержалась, чтобы не высунуться из укрытия. «Делайте что-нибудь, уйдет же, уйдет», – цедила она сквозь зубы, но те, наверху, продолжали мило беседовать и, кажется, уже собирались расстаться друзьями.
Когда она, не выдержав бездействия, выпрямилась в полный рост, решительно перешагнула через пути и спустилась к основанию насыпи на противоположной стороне, Арсеники там уже не было.
– Почему? – со слезами в голосе выкрикнула Бо. – Почему вы ее не задержали?
Милена глядела на нее широко распахнутыми глазами, словно на диковинную рыбку за стеклом аквариума. Тин взглядом переадресовал вопрос Мавру, а тот, как обычно, только плечами пожал. Впрочем, на этот раз и до ответа снизошел, правда, звучал он не слишком содержательно:
– А как ты себе это представляешь?
На представление чего-либо у нее не было сил, но говорить об этом не следовало.
– Каждый из вас в одиночку справляется с Есми, – произнесла она, сбавив тон. Стоило только вспомнить об усталости, и та стала почти невыносимой.
– Он говорит о том… – вмешался Тин, – что даже если бы мы ее скрутили – это не наше дело. Мы ведь не можем притащить ее к матушке Варваре связанной или без сознания, и объявить, что это наша давным-давно потерянная сестра, верно?
В его словах был резон, но они все равно раздражали.
– Хорошо! – рявкнула Бо. – Мы не можем. Мы не умеем. Нам никак нельзя. И что теперь? Что? – обратилась она к Милене. – Где же этот твой страдающий мир со всеми его болячками?
– Гелла тебе покажет.
Девочка тоже выглядела уставшей. Мимоходом потрепала по голове собаку, которая ластилась к ее ногам, нащупала ошейник и положила на него руку Бо.
– Она отведет тебя к нужному дому, а затем проводит обратно в монастырь. Если хочешь, можешь вернуться туда прямо сейчас. Нам с мальчиками надо задержаться еще ненадолго.
Это был недвусмысленный намек на то, что Бо лучше оставить их втроем и отправиться восвояси. Поначалу сердце кольнуло обидой, но причина действительно была уважительной. Они собирались искать Есми. Бо стала бы балластом.
Издав носом звук, похожий на смешок, она прошла мимо Тина и Мавра, на Милену не взглянула тоже.
– Держись Геллы, – напутствовала та.
Бо отошла чуть подальше, не выдержала и обернулась. Вся троица исчезла, будто ее и не было.
Кажется, она начинала привыкать к чудесам. Или слишком устала, чтобы удивляться. Гелла вела ее прямо и прямо, мимо ангаров и длинного бетонного забора, испещренного граффити, мимо спальных трехэтажек, выходящих окнами прямо на железную дорогу. Люди живут везде. И привыкают почти ко всему.
Бо брела вперед, едва переставляя ноги, и клевала носом. Она думала о том, что на этом, пожалуй, ее миссия здесь завершится. Она сделала то, что должна была – нашла Арсенику. Дальше действовать будут другие.
Собачий хвост вильнул в сторону. Бо подняла взгляд. Гелла вертелась возле входа в неприглядную постройку, которая выглядела давно и основательно нежилой (неживой  – подсказал внутренний голос). Кирпичная коробка размером с трансформаторную будку. Железная дверь из листа, крашеная в серый, была плотно прикрыта.
Крадучись, Бо обошла здание по кругу и обнаружила единственное окно, забранное мелкой решеткой. Приподнявшись на цыпочки, она заглянула внутрь сквозь мутное стекло – и тут же отпрянула с бешено бьющимся сердцем. К счастью, шум проходящего мимо тепловоза заглушил ее вскрик.
Двое. Она видела их так ясно и близко, что, если бы не стена, смогла бы коснуться рукой. Ника здесь. Артем Девлинский ее похитил. Игни еще не знает. Просто конец света.
Бо отыскала глазами овчарку и бросилась бежать. Приняв ее бег за игру, Гелла с лаем унеслась вперед. Что-то захрустело под подошвами – Бо наступила на свежую ветку ели. Дорожка была густо усыпана еловыми лапами. «Всяк колдун и колдуница ели боится» – присказка забилась в голове в унисон с частыми ударами сердца.
Сам того не подозревая, Девлинский привез в свой город чуму Хаоса.

– Значит, Хаос теперь здесь? А у нас… у нас его нет?
Все еще сонный Костик сделал глоток крепкого чая со смородиновым листом и наморщил лоб.
– Заметила, да? – Если раньше Бо надеялась, что ошиблась с выводами, то теперь у нее упало сердце. – Я вообще-то не спец, но что-то мне подсказывает, что так просто от всего этого не отделаться. Лучше бы спросить у Миленки. Этой ночью она говорила с Есми. Прежде чем умереть, все они видели собственных мертвецов.
– Мы думаем, Хаос теперь и здесь, и там, – сказал Мавр, не открывая глаз. – И будет везде, куда ступит нога этих девчонок, до тех пор, пока одна из них не… Сами знаете, что.
Бо стиснула пальцами чашку. Спать хотелось до темноты в глазах.
– Нам нужно вернуться к Игни. Только он сможет со всем этим разобраться.
Оба ее собеседника слишком старательно выскребали ложками желтки из яиц всмятку, чтобы не заподозрить подвох.
– Что? – не выдержала Бо. – Хотите сказать, что вы не со мной?
– Я собирался остаться с Милкой, – признался Костик, понуривший голову под ее прокурорским взглядом. – Ей понадобится помощь с Есми, если их станет так же много, как в нашем городе. А она здесь одна, и… Ты ведь все равно уже не вернешься? Я бы на твоем месте не возвращался.
– Мы тоже побудем пока здесь, – изрек Маврин. – С одним Хаосом пролетели – второго уже не упустим.
У Бо задрожали губы. Она встала, грохнув стулом, и не прощаясь направилась к двери. Предатели, только о себе и думают! О своих долгах, о Есми этих дурацких… а ей в одиночку придется возвращаться в особняк депутата и беседовать с чертовым психованным Ригертом. Хорошо, если он даст ей поговорить с Игни и рассказать ему про Нику… а что, если ее даже не пустят в дом?.. Не говоря уже о том, что она понятия не имела, куда и на чем ей ехать.
Развернувшись на сто восемьдесят градусов, она чеканным шагом подошла к Маврину и протянула руку.
– Деньги.
Проклятый двоедушник посмотрел на ее ладонь и ехидно вздернул бровь.
– На проезд, – процедила она со злостью.
Со стороны двери раздался знакомый мягкий голос:
– Я могу подвезти вас, если вы не против.
Матушка Варвара приветливо смотрела на ребят сквозь стекла круглых очков.
– Правда? – обрадовалась Бо. – Вы очень меня выручите, вот только ехать неблизко и я… Совсем не помню дороги.
– Кто-то может показать?
Мавр нехотя отлепился от стула.
– Ну, я могу.
Монахиня просияла:
– Прекрасно! Спускайтесь вниз. Я возьму ключи.
– Спасибо, – сказала Бо, топая по ступеням вслед за сумрачно молчащим парнем. Возвращаться в его компании было не так страшно, а если рядом вдобавок будет матушка Варвара в своем черном подряснике и клобуке, их точно никто не посмеет даже пальцем тронуть.
К крыльцу подкатил шоколадный минивэн «фольксваген», щедро оклеенный знаками «начинающий водитель» и «осторожно, дети». Мавр уселся впереди. Бо забралась на заднее сиденье и прислонилась плечом к пустому детскому автокреслу.
– Это Миленино? – спросила она сонно.
– Общее, – отозвалась монахиня. Машина медленно выкатилась из ворот и так же неспешно встроилась в крайний правый ряд. – Нам приходится тратить много времени на разъезды. Осмотры врачей. Реабилитация. Смены в оздоровительных лагерях. Иппотерапия, бассейн… Наши воспитанники не заперты в четырех стенах. Несмотря на диагноз, они просто дети.
– А сколько их? Я видела только Милену, и в корпусе такая тишина…
– Они не из тех, кто может позволить себе шумные игры, – мягко пояснила матушка Варвара. – На сегодняшний день в приюте при монастыре живет шестеро ребятишек. Миленочка – самая тяжелая. Но если подумать, то она проживает самую полноценную жизнь, пусть даже утром ничего об этом не помнит.
– А помощники вам не нужны? Я психолог с высшим образованием. И еще у меня есть права.
Сказала и сама испугалась. Еще полчаса назад она ни о чем подобном не думала.
– Приезжайте. – Голубые глаза за стеклами очков улыбались ей из зеркала заднего вида. – Всему научим.
– Только я… Поймите меня правильно. Я пока не готова уйти от мира.
– Это необязательно. Можете приходить на полный рабочий день. Оформим вас как штатного психолога.
От этих незатейливых слов от груди во все стороны теплой волной разлилось спокойствие, подобного которому Бо давно уже не ощущала. Будто она долго где-то блуждала и наконец-то вернулась домой. Будто теперь все будет хорошо.
Баюкая это чувство, она закрыла глаза и задремала с улыбкой на губах.
Проснулась от того, что машина остановилась. Сердце мгновенно ухнуло вниз. Сквозь лобовое стекло виднелся знакомый особняк городского депутата.
Изнывая от нехороших предчувствий, с трепетом, словно перед посещением стоматолога, Бо шла – нет, тащилась – к этому ненавистному дому.
Неприятности не заставили себя ждать. Секьюрити у входа наотрез отказался впускать их внутрь.
– Нам нужно поговорить с Антоном Ландером. Он нас ждет, – твердила Бо, но тот непроницаемо глядел в одну точку и не реагировал. – Свяжитесь с Эшем Ригертом. Он знает, о чем речь. Это вопрос жизни и смерти!
– Господин Ригерт отсутствует и просил не беспокоить.
– Тогда позвоните своему… – она чуть было не сказала «хозяину», – начальству! Пожалуйста, я не обманываю, им очень нужна эта информация! Мы уже были здесь недавно. Мы знакомы, клянусь!
Охранник сунул руку под пиджак и достал переговорное устройство, но Бо не спешила радоваться.
– К Ринату Шамильевичу.
Рация потрещала и откликнулась.
– Кто?
Бо открыла рот, чтобы назвать себя, но не успела.
– Парень с девчонкой и монашка.
Несколько мгновений показались вечностью.
– Пропусти.
Секьюрити распахнул перед ними дверь и любезно придержал ее, пока гости не оказались в холле. Ничего личного, ясно.
Внутри их встретил его брат-близнец – тот же черный костюм, армейская стрижка и пустота в глазах – и зна́ком пригласил следовать за ним. Бо догадалась, куда их ведут. В тот самый каминный зал, где упражнялся в метании ножей конвоир с того света. Голова лося все так же нависала над кожаным креслом. Бо подмигнула ей, как старой знакомой.
Она надеялась сразу увидеть Игни, но вместо него навстречу вышел сам владелец дома. Надо думать, Ринат Шамильевич собственной персоной.
– А это, видимо, те самые гости, после которых ложки пропадают, – провозгласил он вместо приветствия. – Пришли вернуть мои кровные?
Бо вспыхнула до корней волос. Она совсем забыла о выходке Мавра.
– Отдай, – процедила она, толкая Маврина локтем. – Просто отдай эти чертовы деньги, черт тебя побери!
Помедлив, Мавр извлек из кармана сложенные вдвое купюры и протянул их мужчине. Будто в насмешку, порылся еще и высыпал на стол пригоршню мелочи, которую получил на сдачу в придорожной «Сказке».
Тот даже бровью не повел. Быстро пересчитал то, что было в пачке, и спрятал ее во внутренний карман пиджака.
– Двух тысяч не хватает.
Жмотье, да там, наверное, все пятьдесят! Вернее, уже сорок восемь.
Из-за их спин выступила матушка Варвара. Когда недостающая сумма появилась из ее кошелька, Бо почувствовала острое желание провалиться сквозь землю.
К счастью, у депутата хватило совести отказаться.
– Считайте это пожертвованием на храм, – сказал он и замахал руками, давая понять, что не желает прикасаться к деньгам.
– Не сердитесь на них. Они еще дети.
– Конечно. – Он отступил и устроился в кресле под лосиной мордой. Бесхозная кучка монет так и осталась лежать на столешнице. – Может, скажете, бес попутал? Как всыпать бы этому бесу десять ударов розгами… Да вы присядьте. – Он кивнул на ровный ряд стульев по обе стороны стола. – В ногах правды нет.
Бо первой воспользовалась предложением и оказалась в непосредственной близости от Рината Шамильевича. Пока ждала тишины, пыталась воскресить то чувство, которое посетило ее в машине, но тщетно. Руки ходили ходуном от волнения.
– Нам срочно нужно поговорить с Игни, – выпалила она. – С Антоном Ландером. Мы нашли Арсенику, и Нику тоже.
На его лице промелькнуло недоумение.
– Ландер? Хм-м… А, это, наверное, один из ребят Эша? – Бо торопливо закивала. – Боюсь, что это сейчас невозможно.
– Но… – Бо оглянулась на спутников и по выражениям их лиц поняла, что ей и дальше придется отдуваться одной. – Вы же сами просили. То есть, не вы, конечно, а…
– Я совершенно не в курсе дел Эша, – признался мужчина, как показалось Бо, с искренним сожалением. – Сам он сейчас в городе и освободится только через несколько дней. Я пришлю секретаря, оставьте информацию ей. Простите, что не могу вам помочь.
Несколько дней. Это звучало как приговор.
Ринат Шамильевич обернулся у самого выхода.
– Может, кофе?
– С удовольствием, – согласилась матушка Варвара. Сама Бо сидела, оглушенная его словами, и судорожно искала выход.
– Антон Ландер еще здесь? – выкрикнула она почти истерически.
– Да, но к нему нельзя. Прошу меня извинить.
Он здесь, но к нему нельзя. Бо вспомнила медицинские кровати, замеченные ей во время предыдущего визита. Он здесь… Ей понадобится всего лишь секунда. Только сказать, что Ника в опасности. «Никавопасности». Да, секунда.
– Я скоро вернусь, – пробормотала Бо и пулей вылетела за дверь.
И чуть не врезалась в широченную спину очередного охранника.
– Вы не подскажете, где здесь туалет?
Тот покосился на нее, не меняя позы, и снова уставился в невидимый прицел прямо перед собой. Можно подумать, их специально обучают подобным взглядам.
– Прямо по коридору и налево.
Бо нарочно медленно побрела в указанную сторону, делая вид, что увлеченно разглядывает здешнее убранство. Посмотреть и правда было на что, но сейчас ее не интересовали ни дамы с полотен на стенах, ни скульптуры в подсвеченных оранжевым нишах, ни огромный аквариум на золоченых львиных лапах – впрочем, при виде такой роскоши она все же вздрогнула.
Слева была деревянная дверь. Справа виднелась лестница. Бо застыла напротив очередной картины и покосилась на охранника. Убедилась, что он по-прежнему пронзает взглядом пространство, и прошмыгнула налево. Спустилась на несколько ступеней и услышала звук. Будто несколько сердец одновременно соревновались друг с другом в искусстве биения. Бо знала, что это. Три месяца подряд она изо дня в день вслушивалась в несравненно более слабый писк аппарата ЭКГ, подключенного к сердцу ее матери.
В памяти снова всплыли больничные койки. Она двинулась на звук, разрываясь между желаниями оказаться там поскорее или бросить все и бежать обратно.
Секунда, напомнила себе Бо, и всего лишь пара слов. Потом она сможет вернуться домой, не мучаясь совестью от того, что из-за ее бездействия погибли люди. Даже если это произойдет, она будет знать, что не виновата. Пусть дальше с этим живут Игни, Ригерт и уважаемый Ринат Шамильевич в своих музейных палатах.
Источник звука определялся безошибочно. Бо была почти уверена, что комната охраняется, как и все в этом доме, но – везение или случайность? – в тот момент, когда она подошла, путь оказался свободен.
Бо заставила себя сделать глубокий вдох. Легкие саднило от того, что она слишком надолго задержала дыхание, хотя даже этого не заметила.
– Ладно, – сказала она, вспомнив Тина. – Ладно.
И приоткрыла дверь.
Слова депутата про «это сейчас невозможно» обрели смысл. Бо пришлось по очереди обойти все шесть тел, опутанных проводами и трубками, и вглядеться в каждое лицо под кислородной маской. В одном из них она опознала светловолосую Сказку, которая скрутила Игни по приказу Ригерта. Четверо других оказались незнакомыми. И Игни – спокойный, расслабленный, длинные ресницы слегка подрагивают, волосы убраны под медицинскую шапочку, на обнаженной груди несколько круглых датчиков – тоже был среди них.
Бо протянула руку и поправила белоснежную простыню, накрывающую его по пояс.
Будто эксперимент какой-то. Еще недавно ни Игни, ни та девчонка не выглядели больными.
– Что вы здесь делаете?
От неожиданности кровь отхлынула у нее от лица. Женщина в белом халате сложила руки на груди и глядела выжидающе и грозно.
– Я просто заблудилась, – проблеяла Бо.
– Вам нельзя здесь находиться. Уходите.
Прошелестев халатом мимо, рассерженная медсестра подошла к окну и приоткрыла форточку. Бо поглядела на окно и в задумчивости прикусила губу.
Обратно в кабинет она возвращалась бегом.

На то, чтобы произнести «Игни в опасности», тоже хватило секунды. После того как миловидная рыжеволосая девушка записала все, что нужно было передать конвоиру Ригерту и, захлопнув папку, удалилась, Бо на одном дыхании рассказала матушке Варваре и Мавру об увиденном.
– Не знаю, что здесь с ними делают, но его нужно вытаскивать. – Они по прежнему оставались в кабинете хозяина дома, поэтому Бо едва шептала, опасаясь ушей, растущих прямо из стен.
– Я в игре, – так же заговорщицки сказал Мавр. – Представляю, как перекосит этого хлыща от Армани, когда он поймет, что я снова его сделал. Обеднел он, блин, на два косаря. Только есть одна сложность – тут повсюду натыканы камеры видеонаблюдения. С одной медсестрой я как-нибудь справлюсь, но вот все остальное… – Он задумался, перебирая пальцами волосы на затылке. Остальные глядели на него с надеждой. – Я срисовал пульт наблюдения. Он в каморке слева от входа. Нужно, чтобы кто-то отвлек охранника от мониторов минут на пятнадцать, пока я буду общаться с медициной.
– Я пойду, – решилась Бо, но монахиня успокаивающе накрыла ее руку своей.
– Нет. Я знаю, о чем говорить, и, если что-то случится, мне они ничего не сделают.
Стыдясь собственной радости, Бо постаралась хотя бы получше ее скрыть.
– Ну, а ты… – В ее ладонь лег ключ от «фольксвагена». – Подгони машину поближе и жди. Считай это первым днем стажировки на новом рабочем месте.
Вниз они спустились вместе. Один из свиты депутата сопроводил их до входной двери и остался стоять, желая убедиться, что незваные гости благополучно покинули помещение. Бо уже решила, что всему конец, но тут матушка Варвара натянула на лицо такую лучезарную улыбку, какой Бо еще в жизни не видала, и направилась к мужчине с длинной речью о пожертвовании на храм и спасении бессмертной души, кое непременно за этим последует.
– Наш выход, – коротко сказал Мавр и выскочил на улицу. Оба сделали вид, что не спеша идут к машине, но почти у самых ворот, за которыми начинался лес, питерский двоедушник вдруг нырнул в кусты и скрылся из виду. Бо старательно считала вдохи и выдохи. Зря она согласилась на то, чтобы отсидеться за рулем, пока остальные делают все за нее. А что, если они вообще не вернутся? Или вернутся, но Бо в качестве водителя пустит все их усилия прахом – против стремительных черных «гелендвагенов» шансов на дороге у нее не было.
Она села за руль и завела двигатель. Положила влажную от пота ладонь на рычаг переключения передач и сжала его кожаную оплетку. Совсем скоро все это закончится, будто мантру, твердила она снова и снова, и можно будет вернуться домой. Закатить прощальную вечеринку для бывших коллег с телефона доверия. В отряде тоже придется проставляться… Но это ерунда. Квартиру она продаст. Вырученных денег хватит на то, чтобы устроиться на новом месте. Жизнь в маленьком городе обещала спокойствие и размеренность. Может быть, она даже встретит кого-то, кто захочет разделить с ней неторопливое провинциальное бытие?..
В очередной раз посмотрев в зеркала, Бо заерзала на сиденье и покрепче вцепилась в руль. Со стороны дома приближалась матушка Варвара, полы ее черного подрясника развевались от быстрого шага. Мавра она увидела тоже. Он отставал, не поспевая за монахиней, потому что тащил на себе парня, который казался безжизненным. Поначалу плечи Игни покрывала больничная простыня, но примерно на середине пути она соскользнула на землю и осталась лежать странным белым пятном посреди жухлой травы.
Бо едва не тронула машину с места раньше времени. Маврин сбросил Игни с плеча назад, на сложенный третий ряд кресел, и сам втиснулся туда же. Матушка Варвара села рядом с Бо.
– Под сиденьем есть рулон пакетов, достань, – велела она, обернувшись. Сзади зашелестел целлофан. В этот миг Бо видела только уходящую к трассе колею и длинные стебли сухостоя, хлеставшие по бортам. Она собрала колесами все ямы и кочки, машину нещадно швыряло из стороны в сторону. Ее пассажиры должны были ее проклясть.
– Приоткрой окна. – Голос монахини пробивался к ней словно сквозь толстый слой ваты. Бо не сразу отыскала нужные кнопки. В салон ворвался холодный воздух.
Игни рвало. Мавр с видом заботливой тетушки подавал ему пакеты. Бо была близка к тому, чтобы тоже ими воспользоваться.
– Их всех держат в искусственной коме! – прокричал он, перебивая свист ветра. – Пришлось постараться, чтобы уговорить оживить этого. Курица в халате сказала, что нужна реалиби… Реабилитация. Да не гони ты так, им сейчас не до нас. У них там девчонка умирает.

Игни

К концу первых суток стало ясно, что Ригерт просчитался. С наступлением дня стратегия выманивания Есми полетела к чертям, даже диктатор-конвоир понял это своим нашпигованным белыми таблетками мозгом. Улицы и вправду оставались непривычно пустыми, но лишь до тех пор, пока жители не начали в панике выскакивать из квартир, потому что везде, где появлялись вторые души, Есми – проявлялись.
Если Ригерт надеялся на сохранение операции в тайне, то снова ошибся.
Город мгновенно встал в пробку. Общественный транспорт не ходил, напуганные люди напрасно толпились на остановках. В надежде получить объяснение происходящему, а заодно и укрыться от него, многие бежали в храмы. Нашлись и более предприимчивые – они стояли на главных улицах с громкоговорителями, изображая экскурсоводов, однако сарафанное радио мгновенно распространило слух о том, что тем, кто воспользуется их услугами, предлагалось по сходной цене отправиться в некие потайные убежища с запасом пищи и воды до тех пор, когда можно будет безопасно вернуться в свои дома.
О том, что творилось в интернете и в теленовостях, лучше было не думать.
Ригерт психовал, брызгал слюной, проклиная стадо баранов-горожан, собственных бойцов и Аримана, который не смог всего этого предусмотреть. Решение робко подсказала Лянка. Она предложила разделиться и через Полупуть пробираться в каждую квартиру с Есми. Это было утомительно и долго, но все же лучше, чем тащить за собой толпу мертвецов, пробиваясь сквозь толпу живых.
В результате они катастрофически срывали сроки.
От своих подопечных Ригерт требовал невозможного. Тонированные микроавтобусы несколько раз подвозили на локацию свежих бойцов и забирали тех, кто уже отработал свою дьявольскую смену, а неживые оставались на месте. Никто уже не вздрагивал и не закрывался от звуков выстрелов. Пятеро альтерантов пластом лежали на полу в одном из залов заброшенного здания (кто-то предположил, что раньше здесь был крематорий), куда они перебазировались после того, как закончили с предыдущим районом. Шестой сидел, прислонившись спиной к стене. По марлевой повязке на предплечье расплывалось красное пятно. Для того чтобы залечить раны, ему нужно было поменяться местами со своей первой душой, но Ригерт лишил его такой возможности.
Игни представлял себе этого парня – кусок пушечного мяса, заботливо укутанный одеялом. Заметила ли Доктор Смерть его внезапно открывшееся кровотечение? И как объяснила себе увиденное? Возможно, правда, что она сама из бывших двоедушниц. Тогда понятно, почему Ригерт выбрал на эту роль именно ее. Наверняка уверена, что действует на общее благо. Ребята спасают город и одновременно себя, семимильными шагами приближаясь к обычному человеческому существованию. На уровне идеи это звучало красиво, на деле же выглядело так, будто Ригерт поставил себе цель отправить их всех на изнанку города путем полного истощения сил.
За то, что сам Игни еще не обагрял постельное белье содержимым своих вен, нужно было благодарить Лянку. По непонятной причине она не отходила от Князева ни на шаг. Разве что пару раз, когда ей требовалось отлучиться по деликатным делам.
Провал казался очевидным всем, кроме самого Ригерта. Когда снова сгустились сумерки и настало время в очередной раз выходить в город, рабы взбунтовались.
– Черта с два, – буркнул парень с повязкой. – Тебе туда надо, ты туда и иди.
– Поддерживаю коллегу, – подал голос один из тех, кто лежал. Следом раздалось еще несколько одобрительных возгласов. Князев благоразумно помалкивал. Лянка тоже соблюдала нейтралитет. Ее серебристые волосы разметались по полу вокруг головы, глаза были закрыты. Петь она больше не пыталась.
– Ребята, ну эй. – Голос Ригерта источал мед, еще немного, и конвоир начал бы отплевываться приторной гущей. – Мы ведь заранее обо всем договорились!
– О коматозе я с тобой, урод, не договаривался, – рыкнул раненый. – Или вытаскиваешь меня отсюда, или…
Лязгнул металл. Спустя мгновение все шестеро стояли, прижавшись друг к другу спинами, под прицелом двух десятков автоматов.
– Эш, – всхлипнула Лянка, – мы же ничего такого не имели ввиду…
Конвоир Предела Порядка смотрел на нее выжидающе и не спешил опускать кисть руки с вытянутыми вверх указательным и средним пальцами. Так и стоял, будто чертов пророк, благословляющий паству.
– Мы просто устали, – проговорила она с надрывом. Игни с интересом наблюдал за тем, как надменность сползает с лица Ригерта, уступая место снисходительному «как-меня-достали-эти-холопы».
– Нам бы отдохнуть пару часиков, – поддержал ее парень с повязкой.
– И пожрать горячего, – размечтался кто-то еще.
Ригерт расхохотался, спрятав руки в карманы плаща. Вооруженные люди приняли это за сигнал и опустили оружие.
– Ага, – веселился конвоир. – Сейчас закажу ужин из «Ритца», а ваши друзья-Есми организуют доставку. Ладно, – отмахнулся он, разворачиваясь на каблуках. – Черт с вами. Два часа на перекур.
Альтеранты вновь рассредоточились вдоль стен. Здесь же, прямо на полу, Лянка развела небольшой костерок – собрала сухие ветки и обрывки газет, сложила их аккуратной горкой и чиркнула зажигалкой. Когда пламя разгорелось и начало потрескивать, в ход пошли отломанные ножки стульев, которые в изобилии валялись за домом.
Игни мысленно протянул руки к огню. И, хотя это было физически невозможно, почувствовал себя продрогшим до костей.
Возможно, ощущение каким-то немыслимым образом передалось Князеву, или же тот в действительности замерз, но стоило только Игни размечтаться о тепле, как вторая душа поспешила оказаться у его источника. Лянка протянула ему на ладони маленькую белую таблетку. Немного помедлив, Князев взял ее и закинул в рот.
– Иначе сдохнем, – сказала девушка.
Он согласно кивнул.
Шли вторые сутки вынужденного бездействия. Для Игни это было подобно тому, как если бы Нику начали расчленять у него на глазах, а его самого приковали бы к стене и заставили на это смотреть.
В роли палача неизменно представлялся Девлинский, хотя Игни понятия не имел, как он выглядит сейчас, спустя пять лет. И он ли это вообще… в четырнадцать Игни смотрел на Дева снизу вверх. Первый и единственный друг с тонкими смуглыми запястьями и вечной грязью под ногтями казался невыносимо умным, почти что гением, особенно когда начинал бормотать что-то себе под нос, а потом бросался искать лист бумаги и быстро-быстро, уверенными точными линиями рисовал свои рунические электросхемы, или читал при свете торшера, низко склонив голову над пожелтевшими листами, в то время как Игни пытался запомнить игровые команды на мозголомном английском и втайне радовался тому, что приятель не может видеть его ошибок.
Дев жил в иной реальности. Игни никогда не стал бы в ней своим. То, что он читал в его блоге, все больше и больше напоминало записки сумасшедшего. В конце концов мысли Дева стали настолько путаными, что Игни окончательно перестал что-либо понимать. Ему представлялось, будто Артем делает записи прямиком из психушки, в ноль заглушенный сертралином и окончательно замкнувший свой мир на себе, Игни и собственной избранности Порядком. Больше там не осталось ничего.
Порой у Дева получался связный рассказ. Так, он достаточно внятно описал свою жизнь в Арзамасе. Отношения с девушкой Ульяной, которая пырнула его макетным ножом после очередной попытки расстаться. Угрозы со стороны ее брата и то, как Дев расправился с обоими, прежде чем в очередной раз сменить место жительства – Ульяну он довел до самоубийства, а машину ее братца заминировал гексогеном. Тогда Игни понял, что Девлинский так и остался своего рода гением, только гений этот не творил, а разрушал. И ни на миг не забывал о бывшем друге. В периоды обострений строчки его блога сочились мыслями о самоубийстве. Иногда он воображал, что убьет себя, иногда – что сделает это вместе с Игни. Впрочем, обо всем этом можно было только догадываться, извлекая крупицы смысла из сотен знаков сплошного потока сознания.

В одном отделении со мной живет нечто странное. Я не могу понять, пациент это или работник больницы, потому что иногда оно просто лежит на свободной койке, повернувшись к миру спиной, а иногда бегает по мелким поручениям медсестер. У него нет пола и возраста, но, судя по короткой седой щетине на голове, оно старше меня. Все называют его Павлой. Иногда Павлу пробивает на разговор, и тогда оно путает мужские и женские окончания. Меня это бесит, я постоянно его поправляю, а оно смеется и даже не пытается говорить правильно. Как-то раз я подстерег Павлу возле столовой и спросил, нет ли у него второй души. Оно посмотрело на меня и едва заметно кивнуло, а потом с криками побежало по коридору, размахивая руками, как крыльями. 
Еще немного, и я тоже начну так делать. 

Некоторые из записей появлялись, а затем исчезали, словно Дев таким образом пытался то ли выкинуть что-то изнутри себя, то ли забрать обратно. Но под каждой неизменно оставлялось место для реплики Игни.

Половина меня – двоедушник,  – написал он, прежде чем окончательно забросить блог. – Оставшаяся половина – никто. 

Игни не смог бы ответить, потому что не владел этим языком. Но одно он знал точно – и понимал с обреченностью приговоренного к расстрелу, которому дали в руки оружие и приказали застрелиться самому: даже если Артем Девлинский причинит боль Нике, Игни не сможет ответить ему тем же. Он скорее сам уйдет на изнанку города, чем увидит остекленевшие глаза того мальчишки, который когда-то дал ему имя и научил говорить.
Брошенные Ригертом с барского плеча два часа отдыха прошли бесследно. Смысл имела бы только смена дневной и ночной ипостаси, однако неумолимый конвоир ясно дал понять, что у присутствующих отсюда только один выход – в Предел Порядка, то есть, на изнанку города, окончательно рассчитавшись с Теми, Кто Собирает Долги. Игни понимал, что так называемое благое дело – палка о двух концах. Скорее всего, Ригерт – впрочем, у него на такое извилин бы не хватило, тут сильно попахивало тактикой самого Аримана – рассчитывал на то, что этим же бедолагам придется неслабо пошуровать на изнанке, вычищая туманную местность потустороннего мира от наводнивших ее Снов. Вот почему он не спешит покончить с Хаосом и не слишком озабочен поисками его виновницы (точнее, виновниц, но от множественного числа Игни бросало в дрожь, тем более, что найти Нику, которая не скрывалась, в отличие от опекаемой Девлинским Арсеники, не составило бы труда). Но будущие конвоиры об этом пока не догадывались. К счастью для всех.

– Как мы узнаем о том, что уже отбили долг?
Дрожащей от напряжения рукой Лянка закинула косу на плечо и вытерла влажный лоб. Ее лицо было перепачкано пылью.
– Пока Эш нас отсюда не выпустит – никак, – сказала она обреченно.
Перед ними простирался очередной дворик, позади и спереди рядами выстроились желтые пятиэтажки с неопрятными от развешенного белья балконами. Посреди двора одиноко растопырил голые ветви старый тополь со спиленной верхушкой. Первая волна эвакуантов уже высыпала во двор. Люди в наспех накинутой верхней одежде стояли, обнявшись, и вглядывались в окна своих квартир. На такую мелочь, как девочка с косой, никто не обращал внимания.
– В третьем корпусе пятеро, – произнесла Лянка тусклым голосом. – И в четвертом…
– Шесть, – едва ли бодрее сказал Князев. – Они когда-нибудь закончатся?
– Гораздо позже, чем скончаемся мы. Кстати, в пятом…
– Я с такого расстояния не понимаю, – свел брови Князев, и она снисходительно рассмеялась:
– Живет парень моей первой души! Правда, сейчас он спит, наверное, но можем нагрянуть на чай!
– Угу, и типа он не заметит, что ты – не она, а я…
– Да шучу я, не напрягайся. – Ее секундное веселье как рукой сняло. – Конечно, заметит. Я – это я. И у меня свои заморочки…
– С Ригертом?
Ай да Князев! Заметил все-таки. А с виду – тюфяк тюфяком.
Лянка передернула плечами и двинулась в сторону пятого корпуса.
– Да, с ним, – ответила она неохотно. – Что, так бросается в глаза?
Вместо ответа Князев красноречиво уставился в небо.
– О’кей. Мы общались до того, как он ушел на изнанку города. Просто общались, понял? Я тогда была слишком мелкая, чтобы думать об отношениях. Вернее, я-то думала, но Эш ничего такого себе не позволял. Он заменил мне Наставника, каждую ночь был рядом, объяснял, что я такое и учил не бояться. Мы лазили по развалинам вместе – чего только там не случалось! Но с ним все эти Есми, алкаши и хулиганы казались милым маленьким приключением. В один прекрасный момент я поняла, что запала на своего Наставника. И знаешь… – прибавила она вполголоса, не уверенная в том, что нужно об этом говорить, хотя Игни и так уже догадывался о чем-то подобном: – Иногда мне кажется, что Эш затеял эту мясорубку из-за меня.
– Так уж и из-за тебя, – хмыкнул Князев.
– Да, вот так, и давай больше не будем об этом. Смотри, вон те три окна на четвертом этаже!
Тот посмотрел, и по выражению его лица Игни догадался, что он там увидел.
Лянка поняла это тоже.
– Нет, – прошептала она. – Нет.
И ушла в Полупуть. Князев последовал за ней.
Если бы Ригерт узнал, что они по-прежнему ходят парой, влетело бы обоим. Но в одиночку у второй души Игни не было шансов. Князев понимал это и даже не пытался. Лянка понимала тоже и не заставляла. Она убивала за двоих и делила добычу поровну. Ритуал проводили по очереди.
Для Игни переход был подобен секундной тьме под опущенными веками. Вдох, выдох – и вот уже безликий двор под моросящим дождем сменился общей коммунальной кухней, длинной и узкой, с единственным окном, в которое хотелось с разбегу прыгнуть, оставив позади стол под клеенчатой скатертью, гору грязной посуды в оцинкованной раковине, газовую колонку и кастрюлю в потеках сбежавшего молока.
Жених Лянки – бывший , напомнил себе Игни, бывший  – обернулся на скрип половиц у них под ногами.
– Илана, – сказал он, – Моя Илана.
Его белесые, словно незрячие глаза кошмарно увеличивались толстыми стеклами очков.
– Паша, что ты наделал?
Парень растерянно улыбнулся и всплеснул руками, словно и сам не мог этого понять.
– Я… – Он приблизился на несколько шагов и остановился, близоруко щурясь. – Просто устал. Я устал. Я работал всю ночь, а под утро встал из-за компьютера, чтобы сварить кофе. Мне показалось, что кто-то стоит у меня за спиной. Я обернулся и увидел дядю Саню из сто сороковой комнаты. А ведь он уже полгода как умер.
За свою вторую жизнь Игни видал всякое, но от сочетания этих слов с нелепым видом парня-Есми даже ему стало тоскливо.
– Что было дальше?
– Он подошел к шкафчику… – с усилием вспоминал парень, дергая себя за торчащие волосы. – Открыл створку, достал бутылку, которую прятала его жена. Сделал глоток и предложил мне. Я тоже выпил – сам не знаю, зачем, все было как в тумане, я думал, что уснул за столом и вижу его во сне. Я выпил довольно много. Он взял табуретку и подставил ее к окну. Открыл раму и… И… – Его затрясло, будто воспоминания сопротивлялись при попытке извлечь их из головы. – Шагнул вниз, а я закричал и влез на подоконник, чтобы посмотреть. Только внизу никого не было. Я свешивался все ниже, не понимая, куда он мог деться, а потом что-то толкнуло меня в спину – и я упал. Но я выжил, Лянка. Выжил… Странно, правда? Я просто встал с асфальта и зашел обратно в подъезд, а потом в квартиру. Надо, наверное, завязывать с квантовыми частицами и начать изучать сновидения. Это же просто фантастика!
– Ты умер, Паша.
– Илана, что ты такое…
– Пашенька, ты умер! – повторила она на полтона выше, а он подошел почти вплотную и наконец-то понял.
– Ты ведь не Илана, да? – Взгляд запредельно огромных глаз остановился на ее инфернальном оружии. – Ты… Ты доппельгангер! Снова дурацкий сон. Я, наверно, схожу с ума.
Он провел по лицу дрожащей ладонью. Лянка обеими руками перехватила косу за древко.
– Что ты собираешься сделать? – пробормотал парень, отступая. Открыв ящик со столовыми приборами, он зашарил внутри одной рукой. – Ты не можешь причинить мне вред. Ты ненастоящая.
– Коси, коса, пока роса, – прошептала Лянка, замахиваясь. – Роса долой – и мы…
Лезвие со свистом рассекло воздух. Проворный, как и все Есми, парень подставил ладонь и вцепился в деревянную рукоять. Острие замерло в сантиметре от его макушки. Свободной рукой он наотмашь ударил девушку по лицу, а затем схватился за древко и резко крутанул, выдирая у нее оружие.
– Домой, – договорил он с самодовольной улыбкой на тонких губах.
Коса взлетела над его головой, будто топор в руках лесоруба. Лянка издала гортанный вскрик. Мгновение – и между ней и Есми вырос Князев. Время стало тягучим, движения вязли в нем, как мухи в патоке. Сердце Игни пропустило такт. В ту самую секунду, когда голова Князева неизбежно должна была расколоться под ударом, тело пронзила невыносимая боль.
Вместо того чтобы умереть, Игни открыл глаза.

Он попытался закричать, но не смог произнести ни звука. Каждая мышца, каждый орган пульсировал болью. Игни вдохнул, и воздух оцарапал ему легкие. Механический писк острыми иглами впивался в мозг, вызывая желание вскрыть себе черепную коробку и выцарапать оттуда все ее жалкое содержимое.
Его тычками заставляли встать, но он не ощущал себя в пространстве. Верх и низ утратили смысл в тошнотворной круговерти пола, стен и потолка. Что-то с силой ударило в подбородок, но эта боль без следа растворилась во всей остальной, ничего к ней не добавив. Сверху вниз пахну́ло холодом.
Две руки подхватили Игни под мышки и грубо вздернули вверх. Затем снова удар – теперь уже в живот – и короткое падение, выбившее из груди глухой, похожий на мычание всхлип.
– Вставай, вставай, – значение слов всплыло в памяти запоздало, когда его уже волоком тащили куда-то по жухлой траве. Перед глазами мотались концы белой тряпки, которая накрывала его плечи. В носу застрял запах резины. Игни казалось, что из его тела по-прежнему торчат медицинские трубки – он несколько раз попытался схватить их ладонью, но та оставалась пустой, а ощущение не исчезало. Он увидел себя бредущим через поле с волочащимися по грязи катетерами и содрогнулся от рвотного позыва. За первой волной прокатилась вторая и третья, желудок скручивало спазмами, а они все шли и шли, и только когда он почти отчаялся это стерпеть, его втолкнули в темный трюм корабля в самом эпицентре шторма.

Что-то случилось. Игни заворочался, не открывая глаз, и сморщил лоб, мучительно вспоминая, но для того чтобы что-то понять, требовались слова, а в голове, как назло, ни одного не завалялось.
– Пст, чувак. Живой?
Игни повернул голову на голос. Парень. Смутно знакомый. Смыслы тянулись за образами с оттяжкой, будто на буксире. Пока Игни старательно придумывал ответ, тот спрыгнул с кровати и скрылся за дверью.
Игни поморгал и медленно обвел взглядом комнату, сосредотачиваясь на каждом предмете. Кровать. Дверь. Люстра под потолком. А там – окно. Ни день, ни ночь. Мрак. Су-мрак. Су-мер-ки. Вагонетки смыслов сталкивались с каждым словом, лязгая в висках.
От напряжения у него разболелась голова.
Скрипнула дверь. Рядом появились двое – девушка с темными волосами (знакомая) и пожилая женщина в черной одежде (нет).
– Наконец-то, – слишком громко сказала темноволосая. – Ты проспал половину дня и почти всю ночь. Как себя чувствуешь?
– П… пф-л-л…
Он шумно выдохнул и вжался затылком в подушку.
– Да что с ним такое? – В ее голосе слышалась паника.
– Видимо, последствия комы. Это пройдет, но понадобится время.
– У нас нет времени, – мрачно сказала девушка и насела снова: – Эй! Ты вообще меня помнишь? Я – Божена. Бо! Ты жил у меня дома вместе с Никой!
«Божена» было колючим, «Ника» – теплым.
Игни уставился на пожилую. Ее присутствие успокаивало.
– Я один, – сказал он, взглядом умоляя ее понять. – Один. Я.
– Вообще-то, мы тебя не бросили, – обиженно зачастила Божена-Бо. – Мавр, между прочим, жизнью своей рисковал, когда тебя вытаскивал. Да и я… и матушка… Мы все…
– Он говорит… – перебила ее женщина, глядя в глаза Игни так пристально, словно читала в них, как в книге, – говорит о своей второй душе. Ее больше нет. Я правильно поняла?
Игни кивнул и устало отвернулся.
– Поздравляю, – без тени радости сказала Божена. – А вот я нашла Арсенику, если это кого-то еще интересует.
Арсеника. Багровая вспышка под веками.
– Да, и Нику тоже. Даже не знаю, продолжать или нет. Пусти! – вскрикнула она, когда Игни схватил ее за запястье и крепко сжал, потому что это было быстрее, чем ответить «да». – Дурак, теперь синяк будет… – Божена сидела на краю его постели, потирала руку и едва сдерживала слезы. Игни погладил ее по коленке, а когда она снова на него посмотрела, улыбнулся мирно и умоляюще.
– Я попрошу, чтобы тебе принесли поесть.
С этими словами женщина в черном вышла, оставив их наедине. Вспомнив о еде, Игни провел языком по пересохшим губам. Голода он не чувствовал, но страшно хотелось пить.
Устав томить его молчанием, Божена заговорила снова:
– Ника и Арсеника здесь, в Арзамасе. С тем парнем, о котором ты рассказывал. – Игни вопросительно поднял брови. Божена прищелкнула пальцами. – Ну, этот, Артем Девлинский. Дев или как там его.
Игни рванулся вперед. Сил хватило только на это. Упав на подушку, он шумно задышал. По лицу покатились крупные капли пота.
Из-за приоткрытой двери раздался звук приближающихся шагов. Божена наклонилась ближе и торопливо прошептала:
– Матушка Варвара считает, что похищениями людей должна заниматься полиция. Я наврала, что тот Ригерт, к которому мы ездили, и есть полицейский. Она будет в ярости, когда узнает, что ты сбежал, но другого выхода нет. Я провожу тебя к Нике. Тину пришлось вернуться домой, а Мавр сильно повредил ногу, пока тащил тебя до машины, но если что, Ригерт обо всем знает. Мы передали для него информацию через секретаря.
Пока Игни соображал, хорошо это или плохо, дверь отворилась и впустила девчонку с двумя льняными косичками. В руках она держала поднос и, судя по его наполнению, полноценного завтрака не предвиделось.
– Привет! – Девчонка взяла в ладони и протянула Игни круглую пластиковую чашку с двумя ручками и носиком. Внутри подрагивал желтоватый бульон с несколькими веточками укропа. – Пей, – велела она и, решив, что Игни просто не понимает, как пользоваться поильником, знаками показала, как нужно подносить его к губам.
Игни думал, что легко с этим справится, но задача оказалась непростой – каждый глоток жидкости отзывался в желудке резью и воющими звуками, которых он стеснялся, но ничего не мог с этим поделать.
К счастью, девочка продолжала болтать, как ни в чем не бывало, делая его позор не столь очевидным.
– Так ты и есть Антон Ландер? Меня зовут Милена Корш.
Игни вздрогнул, расплескав бульон мимо рта, и вцепился в нее изучающим взглядом. От девочки пахло морем и разогретыми солнцем южными травами. Он хотел объясниться, но вместо тысячи слов получилось всего одно: «Наставник».
– Наставник? – Милена по-птичьи склонила голову к плечу. – Ты знал Любовь Петровну?
Игни кивнул, а потом указал пальцем на себя и на нее и снова повторил:
– Наставник.
– Ты хочешь стать им для меня? – уточнила девочка. Вместо ответа он опустил ресницы.
Щеку клюнули горячие сухие губы.
– Я буду очень стараться! Ты не пожалеешь!
Она унеслась так же внезапно, как появилась. Игни не успел сказать, что Наставников у нее будет целых два.
Чашка куриного бульона не сотворила чудо, но сделала существование чуть более сносным. Опираясь на кровать, Игни медленно сел, так же медленно свесил ноги и замер, ожидая нового приступа головокружения, но скудные предметы мебели дисциплинированно оставались на местах. Он скосил глаза вниз – на нем была хоть и неказистая, но одежда. Линялая и застиранная почти до белизны, а теперь еще и с жирным пятном на груди футболка и его старенькие джинсы. Не так уж плохо. Божена взяла с соседней кровати куртку и протянула ему.
– Это Маврина. Скажет, что потерял.
Маврина так Маврина. Главное, размер подходящий. Просунув руки в рукава, Игни наконец отважился на то, что пугало его сильнее всего, – обуться и встать на ноги.
Воспоминание о пляшущем мире было слишком свежо, чтобы мечтать о повторении опыта. Игни слегка повело, стоило только подняться, но пол уже не казался пляшущей под ногами палубой, и он сделал шаг, затем еще один, и еще один – до тех пор, пока не оказался возле Божены, которая пристально осматривала коридор.
– Никого, – сказала она и взяла Игни за руку. – Пошли. Если что – ты молчишь, я говорю.
Идеальный расклад.
Они беспрепятственно вышли на улицу и недолго постояли у дома, пока Игни привык к свежему воздуху и перестал вздрагивать от холода. На заднем дворе лязгнула цепь – это Гелла пыталась подбежать, но не смогла и остановилась, обметая хвостом бока. Божена обернулась к собаке и приложила палец к губам.
Несмотря на ранний час, на монастырском дворе кипела жизнь. Той же дорогой в десятке шагов перед Игни и Боженой спешили в храм две совсем юных послушницы. От их простых черных одеяний крепко пахло стиральным порошком.
– Скоро я буду здесь работать, – похвасталась Божена, не сводя сияющих глаз с крестов на бирюзовых куполах.
– Я тоже, – улыбнулся Игни. – И Ника.
Если доживем. 
Пройдя пустыми и сонными переулками, они оказались возле железнодорожного полотна и пошли вдоль путей, нисколько не тяготясь повисшим молчанием. Игни думал о том, что сейчас он увидит Нику. Остальное не имело значения – только Ника и то, что теперь он наконец-то свободен, а значит, ничто не помешает им быть вместе. Ничто и никто.
– Здесь.
Божена указала на коробку дома с единственным окном, настолько маленькую, что едва ли в ней могли поместиться люди.
– Точно?
– Я видела их там, я уверена.
Обойдя здание по кругу, Игни несколько раз ударил кулаком в железную дверь и прислушался. Изнутри не доносилось ни звука. Божена постучала тоже, но никто не спешил открывать.
– Я не могла перепутать, – сказала она, чуть не плача. Отступила на несколько шагов и еще раз окинула кирпичную будку взглядом. Со стены смотрело нарисованное черной краской лицо ребенка с распахнутым в безмолвном крике ртом.
– Такое не забудешь… – пробормотала Божена и побрела к забранному решеткой окну. – Еще вчера они были здесь. Прямо здесь, за… Антон! – взвизгнула она, и Игни одним прыжком оказался рядом. – Смотри. Тут послание.
Со стороны комнаты на подоконнике стояла прислоненная к стеклу плоская коробка из-под пиццы. Острые буквы шли из угла в угол, наискосок: «Завтра в «киношке». Если нет, я выберу сам».
Игни казалось, что он куда-то проваливается. Божена дернула его за рукав:
– Милена рассказывала нам про эту «киношку», здесь недалеко, я покажу.
– Не нужно. Я знаю. Езжай домой.
Игни знал, потому что читал блог Девлинского, а Девлинский не сомневался, что он вспомнит, потому что не указал точное место.
Когда Игни пробегал взглядом напечатанные на экране монитора строки, он не мог отделаться от ощущения, что совсем рядом их озвучивает Дев, – не спеша тихонько читает вслух, по привычке растягивая слова и едва заметно глотая звук «р». Вот и сейчас, бредя по влажной земле вдоль сетчатой ограды, затем ангаров и, наконец, лесополосы, он словно услышал голос бывшего приятеля – слегка насмешливый, мягкий. Такой реальный, что спине стало холодно.

Это и есть «киношка», излюбленное убежище бомжей, романтиков, изгоев, а поговаривают, что и сатанистов. Бывший вокзальный ангар, дыра без окон и дверей, пропахшая мочой и блевотиной, густо-черная от сажи внутри и позитивно пестрящая граффити – снаружи. «Киношкой» это убожество прозвали местные токсические джанки. Именно они когда-то назначили заброшку у железнодорожных путей отправным пунктом в свои мультяшные страны. Их больше нет – ни стран, ни путешественников. А все равно все помнят. 

– «Я не отношу себя ни к кому из перечисленных», – прошептал Игни, вторя речитативу в своей голове. – «Просто слушаю музыку и наслаждаюсь видами…»
Он остановился и посмотрел направо. Дев описал это место верно. За исключением того, что наслаждаться тут было нечем.
Чувствуя, как все тяжелее становится делать каждый шаг, Игни направился к темнеющему за деревьями зданию.

Дев vs Игни

Он постарался подогнать машину как можно ближе, но часть пути так или иначе пришлось бы проделать пешком. Заглушив двигатель на обочине дороги, Дев вышел и замер, мгновенно продрогший под моросящим дождем. Смесь из запахов креозота, которым пропитывают шпалы, мазута и дыма солярки сложно было назвать свежим лесным воздухом, но Дев вдыхал его с ностальгией. Если бы два года назад он не бросил учебу в техникуме, то сейчас вполне мог бы быть электромехаником тяговой подстанции или энергодиспетчером прямо здесь же, на сортировке. Грязная спецовка и чистая совесть. По вечерам – чаек и кроссворды. Свидания с милой покладистой девушкой. Мечты о свадьбе и отдельном жилье. Робкие поцелуи на последнем ряду в кино…
Но вместо кино его ждала «киношка» и две красотки, без сознания лежащие на заднем сиденье.
Бросив последний тоскующий взгляд на медленно светлеющее небо, Дев принялся за дело.
Решил начать с Арсеники. Подхватил безжизненную девушку под мышки и поволок по раскисшей грязи в бывший ангар. Когда-то вход скрывали ворота, но Дев не застал их на месте даже пару лет назад, когда вместо уроков в шараге тусовался здесь с приятелями. Перекрытия между первым и вторым этажом обрушились после очередного пожара, и теперь о них напоминала только шаткая металлическая лесенка, наискосок прибитая к одной из внутренних стен. Поднявшись по ней, можно было выйти наружу, на бетонную площадку-козырек, которую они называли «морозильником» – зимой в покрывающую ее снежную шапку втыкались бутылки теплого магазинного пива, а летом Андрюха Коваль по прозвищу Доктор затаскивал туда кресло и сидел с утра до вечера, как печальный кондор в ожидании мертвечины, пуская кольцами табачный дым. Неплохой был чувак, жаль, что спился, – двадцать лет, а руки трясутся так, что цоколем в патрон не попадает. Калымит, правда, в периоды просветления – и сантехник, и электрик, муж на час, короче, удивительно, что кому-то такие нужны. Монашкам, вон, пригодился. Муж на час в женском монастыре. Смешно.
Безотчетно ухмыляясь, Дев опустил Арсенику на затоптанный пол «киношки», найденной тут же щепкой отчистил с подошв толстый слой глины и пошел за подружкой Ландера. Когда, пыхтя и отдуваясь, уложил вторую рядом с первой, заметил на безымянном пальце ее левой руки кольцо и приглушенно выругался. Не мог он перепутать. С самого начала держал в памяти, где и кто сидит, а теперь уже лежит. Снова чертыхнувшись, Дев бегло осмотрел обеих и длинно сплюнул себе под ноги. Его стараниями они выглядели неотличимо друг от друга и одинаково воняли по́том.
Черт бы побрал этих девок. И Батину самогонку тоже. Хрен знает, чему теперь верить…
Два сломанных стула он заранее притащил с заднего двора своего бывшего техникума. Подтянул болты, вместо спинок приспособил фанеру. Еще недолго послужат, а долго ему и не надо.
Бледный утренний свет пробивался из пустого проема двери и двух окон под самым потолком, красиво выхватывая из полумрака два неподвижных женских силуэта. Руки и ноги девушек Дев для надежности обмотал скотчем. Талию каждой из них обхватывал грубовато сделанный пояс смертника – Дев с внутренним неудовольствием отмечал топорность работы, но для первого раза, решил он, вполне неплохо. Без должного изящества, но неплохо.
С треском оторвав еще один кусок клейкой ленты, он заклеил рот той, что сидела слева. От резкого звука вторая пришла в себя, и когда Дев подошел к ней, смотрела на него широко распахнутыми глазами, готовая вот-вот закричать.
Он опустился на корточки и погладил ее по руке, задержав пальцы на ободке кольца.
– Ничего не бойся, кролик, это просто игра, – пробормотал он и, прежде чем проделать с ней то же, что с предыдущей, обогрел ее дрожащие губы своими. – Это блеф. Верь мне. В твоем поясе нет детонаторов.
Покончив с подготовкой, Дев подбросил в воздух обычный телевизионный пульт, ловко поймал его и спрятал в задний карман джинсов. Взобрался по лестнице, ведущей к «морозильнику», но выходить поостерегся – высота в отсутствие перил его пугала. Даже здесь, внутри, стоило только посмотреть себе под ноги, где между сваренными зигзагом прутьями проглядывал пол, испуганно екало сердце. Дев почувствовал себя уверенно, только когда сел на самый край, свесив ноги, и закурил. Сквозь табачный дым он рассматривал сюрреалистическую композицию в центре длинного и узкого прямоугольника, жалея о том, что у него нет с собой фотоаппарата – кадры получились бы жуткими и возбуждающими одновременно. Еще он думал о том, что все выглядит в точности как он себе представлял.
Почти  в точности, потому что в фантазиях, в отличие от реальности, он не боялся.
Стоило только остаться без дела, загнанный глубоко внутрь страх поднял голову и начал разрастаться – клетка за клеткой, миллиметр за миллиметром – до тех пор, пока не заполнил собой все тело до кончиков пальцев на руках и ногах. В тот момент, когда с улицы донесся хруст веток под приближающимися шагами, Дев пожалел о том, что не захватил с собой спиртное. Пять лет ожидания встречи сжались до размеров дверного проема «киношки». С растерянностью и испугом он пытался отыскать в себе ненависть, гнев и неприязнь, которые двигали его рукой, когда он собирал пояса, выслеживал Нику и вез ее в Арзамас, оставлял записку на коробке крышки из-под пиццы, запирал дверь, ехал сюда, ничего не замечая и ни о чем не думая. Он искал, но не находил. Звук шагов становился все громче. Он закрыл глаза и едва удержался, чтобы не заткнуть уши, и когда вдруг наступила тишина, хотел прокричать, но слова не ушли дальше мыслей:
Почему ты не приходил? 
Вслух прозвучало другое.
– Выбирай.
До чего жалкий голос… Будто у обиженной малолетки. Слова тысячу раз отрепетированного монолога разбежались, как тараканы под внезапно вспыхнувшим светом. Осталось лишь это пустое, ничего не значащее «выбирай».
– Привет.
Дев дернулся, готовый сорваться с места и бежать, как когда-то, едва заслышав мамин голос, бежал по больничному коридору, теряя шлепанцы, чтобы сквозь крошечное оконце для передачек увидеть ее руку и кусочек щеки. Но потом его возвращали в палату, и становилось только хуже. Слушая бред соседей – настоящих сумасшедших, – он начинал верить в то, что останется здесь навсегда. До самой смерти пролежит на койке, глядя на ярко залитую солнцем стену. Освещение будет меняться, все остальное – нет. И сам он не повзрослеет и не состарится. Просто однажды уснет от очередного укола и не сумеет проснуться.
Дев вцепился в прутья площадки, на которой сидел, и наконец-то осмелился посмотреть.
Не изменился. Только ростом выше. И волосы короткие. Если б встретил на улице – не прошел бы мимо. Лучше бы на улице, а не так… Игни. Почему.  Слова-синонимы в его субъективном семантическом пространстве.
Заноза в сердце шевельнулась. Дев прижал ладонь к груди.
Не смотри на меня, смотри на них. Они же сейчас напустят лужу от страха, как вонючие дрожащие собачонки. 
– И что потом?
Дев выцарапал из кармана пульт и помахал им в воздухе.
– Ловушка для Есми, помнишь? Подумать только, какой ерундой я тогда занимался. – Ответом стало выжидающее молчание. – Несколько уровней. Совсем как в MUD. Вопрос-ответ, – пояснил он с досадой. – Правильный ответ – кнопка «ОК». Ничего не происходит, а ты получаешь левел ап. Ошибка – и всем нам «Exit». Выход, прикинь, тут так и написано! – хмыкнул он нервно. Игни не пришел в восторг от символизма, а жаль. – Мы просто выйдем… Сначала наши тела разорвет на миллион корпускул, а потом работники загробного цеха разберут наши души на запчасти для новых людей. – Он тряхнул головой, отбрасывая с лица челку, и широко улыбнулся. – Это круто!
– Какой ответ будет считаться правильным?
Дев состроил глубоко озадаченную гримасу.
– Тот, который мне понравится, – нашелся он после секундного молчания.
Игни наконец-то обратил внимание на девушек. Он должен был оценить красоту задумки, но лицо его, к огромному разочарованию Дева, не выражало ни удивления, ни страха.
– Это сложный выбор, – сказал Игни, обходя их по кругу. Дев догадался, что он выискивает подсказку.
– Я и сам запутался, – признался он застенчиво и тут же прикусил язык. Дружеский треп в его планы не входил. – А хочешь… – Пульт заскользил во влажной ладони и едва не полетел вниз. Дев успел подхватить его и положить на колени. – Хочешь, я убью обеих? И мы останемся вдвоем. Ты и я. Как раньше.
Одна из приговоренных дернулась и промычала что-то сквозь скотч. Ее лицо блестело от слез. Арси, к гадалке не ходи. Значит, с чертовым кольцом ошибочка вышла, но сейчас это было неважно. Про детонаторы он все равно наврал.
– Не спеши, – попросил Игни.
Дев мог бы поклясться, что тот рассматривает их пальцы. Он, конечно же, в курсе, что кольцо Ники перешло к Арсенике. Только об обратном не знает. Дев и сам только что это понял.
Игни бросил долгий взгляд на амбразуру двери, а затем положил обе ладони на плечи той, что была без кольца. От этого жеста Дева захлестнула густая черная злоба.
– Принято, ОК! – выкрикнул он и показательно, чтобы все увидели, что он не врет, нажал на кнопку пульта. Те внизу одновременно вздрогнули. – Это был самый легкий уровень. Тренировочная арена для начинающих. Дальше придется подумать, но я решил пожалеть тебя, друг, поэтому вопросов будет всего три.
С каждым произнесенным словом к Деву возвращался дар речи, а вместе с ним и жгучая, почти физическая боль от молчания, растянувшегося на годы.
– Почему ты не пришел в ту ночь? Почему не приходил потом? И, наконец, God level, до которого мы вряд ли доживем, – ты читал все мои файлы, но ни разу мне не ответил. ПОЧЕМУ?
Дев вскочил с места, словно внутри него распрямилась невидимая пружина. Выдернул из-за пояса пистолет как последний аргумент на случай, если Игни снова попробует уйти от ответа, и навел его на бывшего приятеля. Рука дрожала, но он был уверен, что не промахнется.
– Начинай.
Говори со мной. Говори. Говори. 
– Говори… – прошептал он с судорожным всхлипом. Сморгнул влагу, потер глаза рукой с пистолетом и снова прицелился. – Я пять лет ждал. Говори.
– Дев, я…
Короткий свист – и девушка, которую держал за плечи Игни, бесшумно завалилась на бок. Из ее груди прямо напротив сердца торчала рукоять ножа. Пока Дев в ужасе смотрел на то, как по синей ткани свитера Арси расплывается темное пятно, звук повторился.
Взгляд метнулся от падающего Игни к мужчине в длинном кожаном плаще, стоявшему в дверном проеме. Тот помедлил, будто решил отдохнуть, а затем сделал несколько шагов вперед, на ходу извлекая из-под плаща еще один нож.
Игни со стоном перекатился на спину.
– Илана умерла, – очень внятно и членораздельно произнес незнакомец. – Она умерла из-за тебя.
Дев попятился, прижался спиной к стене и замер – его спасло то, что на уровне второго этажа в полумраке он чудом остался незамеченным.
– Мне жаль, Ригерт, – прохрипел Игни. – Правда жаль.
Дев смотрел на него сверху вниз и пытался разглядеть в его глазах хотя бы намек на ответ, но его не было. Только взаимная попытка прочитать в глазах самого Дева подлинное имя той, что лежала сейчас на полу со сталью в сердце.
Мы – те слепые, что ведут друг друга к яме , – мысленно ответил ему Дев. – И сейчас мы падаем вместе. Ты и я. Как раньше. 
Когда Ригерт начал поворачивать голову, чтобы посмотреть, на что так пристально уставился Ландер, Дев спустил курок.
Эхо выстрела продолжало звенеть в ушах, когда он отшвырнул пистолет и сбежал вниз, не видя ступеней и не слыша топота собственных ног. Он споткнулся о тело Арсеники, упал, ползком добрался до Игни и сбросил с него все еще живого метателя ножей.
Он увидел сразу – лезвие вошло в левое плечо, пригвоздив ткань куртки. Протянув руку, Дев коснулся ножа так, словно собирался извлечь его из раны. В это время Игни молча ощупывал взглядом его лицо.
– Ты не умрешь, – сказал ему Дев. – Ты так и не дошел до уровня Бога.
Игни хотел улыбнуться, но вместо этого закрыл глаза и больше их не открывал.
Сквозь шум в голове пробивался ритмичный стук. Дев обернулся – это все еще связанная Ника пыталась освободиться, раскачивая стул.
Он подобрал оброненный Ригертом нож и перерезал скотч на ее запястьях и щиколотках. Ника сразу попыталась встать, но Дев покачал головой и, удерживая ее за плечи, медленно поднял сам.
– Не дергайся, сейчас я это сниму.
Как только пояс остался в его руках, она рывком содрала прямоугольник клейкой ленты с губ и коротко, пронзительно взвизгнула, когда повернулась и увидела вокруг себя три окровавленных тела. Перешагнув через постанывающего мужчину, она упала на колени рядом с Игни и низко склонилась к его лицу – дальнейшее скрыли пряди ее волос.
Деву некогда было их рассматривать. Со всеми предосторожностями опустив взрывчатку рядом с Ригертом, он облизнул пересохшие губы и заставил себя приблизиться к Арсенике. Она лежала на боку в неудобной позе со сведенными за спиной руками, согнув ноги в коленях, и неподвижно глядела прямо перед собой. В уголке ее левого глаза застыла прозрачная капля.
Прости, кролик. Я не хотел твоей смерти, и этот внезапный мститель наверняка не хотел ее тоже. Для меня ты была средством общения с Игни, для Ригерта – средством причинения ему боли. Ты случайно оказалась в этом мире и случайно ушла. Так пусть из частиц твоей души получится много хороших людей, которые увидят столицу.
Прежде чем отвернуться, Дев ладонью прикрыл ей веки. Теперь она выглядела мирно спящей в гнезде из проводов и пластида. Ну вот и все.
And if you go chasing rabbits and you know you’re going to fall .
Оттеснив Нику, Дев закинул руку Игни себе на плечо, обхватил его за пояс и одним нечеловеческим усилием поднял на ноги. Держись, брат, твердил он вполголоса. Ника не отставала и бросала ему в спину слова, которыми надеялась задеть, но Дев не слушал. Он пытался вспомнить адрес ближайшей больницы, восстанавливал в памяти карту города, в котором давно не бывал.
– Это ты во всем виноват, только ты один, – продолжала твердить она, исчерпав запас более весомых оскорблений. Но на то, чтобы объяснять этой идиотке, что он никогда не причинил бы Игни вреда, не было времени.
Дождь заливал лицо, вода капала с волос и затекала под воротник. Подошвы кед скользили по раскисшей почве. Дев изо всех сил старался не упасть и не потащить за собой Игни, а тот изредка поднимал голову и ловил капли приоткрытыми губами. Дев крепко держал его, вспоминая ту ночь, когда сам едва не потерял сознание на прогулке с собакой, и тогда Игни нес его домой на руках, обдавая полынным теплом, и не было еще ни гроба, ни больниц, ни бочки с водой, ни порезанных вен, ни пластида на девчонках, ни гексогена под днищами машин – ни бесконечной пустоты в левой стороне груди, где когда-то был Игни.
Капли тяжело барабанили по крыше и стеклам автомобиля. Оказавшись внутри, Дев вытер лицо рукавом и взглянул на себя в зеркало. Лоб и скулы украшали смазанные кровавые следы. Ника продолжала говорить, теперь уже о Хаосе, вынуждая пожалеть о брошенном в «киношке» пистолете. Еще немного, и он вышвырнул бы ее на дорогу, но вместо этого липкими от крови пальцами достал пульт.
В такие моменты нужна тишина. Это почти что похороны, и даже если упокоившийся – не человек, а всего лишь старый ангар, он безусловно заслуживает пары секунд молчания, прежде чем отправиться туда, где ему будет лучше, чем здесь.
Палец лег на круглую кнопку с надписью «Exit».
Выход. Теперь вы свободны. «Киношка», Арси и тот неизвестный, но, судя по всему, непростой мужик, чей «гелендваген» стоял неподалеку от машины Дева с распахнутой настежь дверью. Наверное, его будут искать и найдут. Но Артем Девлинский умеет хоронить свои тайны. В этом он просто спец.
За деревьями громыхнуло. В небо пополз столб черного дыма.
– And if you go chasing rabbits…  – тихонько пропел Дев, съезжая с обочины.
– Так вот что ты хотел с нами сделать?
Он вдавил педаль газа, и «Спортейдж» послушно разогнался, рассекая лужи. Мимо пролетали знакомые перекрестки.
– Детонаторы были у нас обеих, ведь так?
– And you know you’re going… 
– Ты псих, просто чокнутый!
Стрелка спидометра продолжала крениться вправо.
– В четырнадцать лет я восемь часов пролежал в гробу! – проорал он с деланым весельем.
– Ты… – Ее тон был подобен океанскому льду. – Ты все еще там, под землей. Ты так оттуда и не вышел.
С трудом вписавшись в очередной поворот, Дев попытался сбросить скорость. Кровь отлила у него от лица, когда он понял, что не может этого сделать.
– Игни говорил тебе, почему не пришел в ту ночь?
– Нет, я не знаю, он вообще никогда не…
– Спроси у него. СПРОСИ ПРЯМО СЕЙЧАС!
Ника не отвечала.
– Клянусь, я буду являться к нему в каждом сне. Я не оставлю его в покое до самой смерти. Я не уйду, пока не узнаю. Я не…
Груженый магистральными трубами длинномер был виден издалека. Светофор моргнул и сменился красным. Тяжелый полуприцеп тронулся с места. Дев в отчаянии ударил по тормозам, но педаль провалилась в пол. Автомобиль продолжал движение.
Арсеника, тварь. 
Он успел только дернуть руль влево, убирая из-под удара заднюю дверь.
Голубой «Спортейдж» выскочил на тротуар, пролетел по газону, вернулся на проезжую часть и, сминаясь так же легко, как ненужная жестяная банка перед броском в мусорный бак, расплескав по асфальту осколки и куски обшивки, с разгона вошел между вращающихся исполинских колес длинномера.

Going to fall. 

Тишину теплой майской ночи на окраине города нарушал лишь плеск воды и заливистые соловьиные трели. Издалека донесся рокот двигателя. Звук приближался, свет единственной фары упал на решетку ограды и запертые на замок ворота. Мотоцикл плавно подъехал прямо к ним и затих.
Игни спрыгнул первым. Подал руку Нике и ждал, пока она справится с застежкой шлема. Светлые волосы рассыпались по ее плечам, обтянутым черной кожей куртки-косухи. Она перекинула ногу через седло и неловко сползла прямо в объятия Игни. Оба задержались так чуть дольше, чем было нужно. Одной рукой он обнимал ее за талию, а второй безуспешно пытался расстегнуть мотокофр. Чтобы сделать это, ему пришлось отстраниться.
Внутри оказались складная трость и стопка книг, перевязанная праздничной лентой.
– Надеюсь, она такие еще не читала, – сказала Ника, принимая трость из рук Игни и делая шаг уже с опорой.
– Божена уверяла, что нет.
Они медленно двинулись к воротам. Игни распахнул калитку, придержал ее перед Никой и отпустил, когда она оказалась внутри. Чуть слышно скрипнули петли, створка захлопнулась с легким стуком.
– Мы ничего не купили второй девочке, ее сестренке. У нее ведь тоже день рождения.
Игни взял ее за локоть, и они пошли по усыпанной гравием дорожке. Желтые шары фонарей ярко освещали путь и газон, а затем терялись в идеально подстриженных кустах, за которыми вырастали белоснежные стены храма.
– Узнаем, что может ее порадовать, и утром я съезжу в магазин, – пообещал Игни. Ника кивнула и вдруг замерла, с восторгом вглядываясь в темноту.
– Озеро? – прошептала она. – Там что, озеро?
– Кажется, – согласился он неуверенно.
Когда Игни был здесь в последний раз, обстановка не располагала к тому, чтобы любоваться пейзажем.
– Мы ведь еще не опаздываем? Подожди, я быстро.
И Ника похромала к воде. Пришлось догонять, обнимать за плечи и ждать, пока налюбуется.
Игни чувствовал на себе ее ироничный взгляд, но нарочно не оборачивался. Сейчас снова начнется…
– Ты меня не узнал, – сказала она и шутливо съездила ладонью ему по руке. – Ты не узнал меня! Никогда тебе этого не прощу!
– Если бы узнал, сейчас бы ты…
Он не стал договаривать. Есть слова, которые нужно говорить обязательно, есть те, что должны прозвучать вовремя. А есть и такие, которые нельзя произносить никогда.
Ника зябко передернула плечами.
– А ведь он спасал нас. Твой бывший друг. Тот полицейский, что приходил нас допрашивать, сказал – они определили по траектории. Если бы мы ехали прямо, грузовик врезался бы в заднюю дверь. Я спросила, что было бы тогда, и он ответил, что сейчас общался бы с тем парнем, который сидел за рулем.
Игни немного помолчал, глядя в усыпанное яркими звездами небо.
– Не бывший, – произнес он наконец. – Просто друг.
– Ты ведь так ему и не ответил. Он поклялся, что будет являться к тебе во сне до тех пор, пока ты не скажешь, почему его бросил.
– Значит, увидимся во сне, – обронил Игни. В молчании Ники ему померещился непрозвучавший, но заданный вопрос. – Ладно, на самом деле я… Как же тебе объяснить? – Он провел ладонью по совсем короткому ежику волос на затылке. – Все это время я был слишком…
– Тупым? – хмыкнула Ника.
Он покрепче прижал ее к себе и уткнулся носом в пахнущую шампунем макушку.
– Хорошо, пусть будет так. В четырнадцать лет Дев сам собрал себе компьютер из деталей, которые нашел на свалке. Еще у него был старый сотовый телефон, каждая кнопка которого включала и выключала свет во всех комнатах. Он сделал это для того, чтобы лишний раз не вставать со стула. Он хотел придумать ловушку для Есми и рисовал ее на обоях. А я смотрел, не втыкая, и думал о том, что даже из обычной его речи половины слов не знаю…
– Так почему ты не сказал ему об этом? Или не ушел раньше, если это так тебя напрягало?
– Я пытался, но не мог. Рядом с ним я чувствовал себя как дома. Я собирался исчезнуть, но снова и снова откладывал на потом, каждую ночь обещая себе, что это последняя наша встреча. А потом Коровья Смерть предложила мне два дня в уплату за возвращение Шанны, и я подумал, что проведу их с Девом и, может быть, сумею попрощаться. Придумаю оправдание, навру так, что не будет пути обратно. Я честно собирался, но потом с ним случилось все это, и я струсил. Я ненавидел себя за то, что в тот единственный раз, когда я действительно был ему нужен, меня не оказалось рядом, и боялся слов, которые мог бы услышать. Я постоянно твердил себе «завтра, завтра обязательно», а потом он уехал, и в его дневнике я прочел те самые слова.
– Ты мне покажешь? – тихо спросила Ника. Игни молча кивнул. – Он тебя не ненавидел, я уверена. И решил, что слишком тупой для вашей дружбы.
– Он не был тупым.
– Ты тоже.
Игни снова вдохнул теплый запах ее волос и слегка поморщился, когда она слишком крепко его обняла – раненое плечо еще давало о себе знать.
– Пошли в дом, – сказал он, высвобождаясь. – Познакомлю с твоей будущей ученицей.
Они вернулись на дорожку и медленно побрели к двухэтажному дому, спрятавшемуся в самой глубине монастырского парка. Одно-единственное светлое окно напоминало о том, что там их уже ждут.
– Страшно, – призналась Ника, высмотрев его среди ветвей. – Не могу представить себя в роли Наставника.
– Из тебя получится отличный Наставник, – заверил ее Игни. – Кто еще сможет рассказать о том, как опасно пытаться перехитрить судьбу и не сдержать обещание, данное умирающему? Или о том, что ждет нас на изнанке города? Как подружиться с Коровьей Смертью?..
– Шанна, о, моя Шанна… – выдохнула Ника. – Думаешь, они с Антоном уже встретились?
– Не сомневаюсь. Ригерт пообещал каждому из тех, кто участвовал в его операции, должность конвоира Предела Порядка, а значит, у Антона и Шанны будет достаточно времени на дружеский треп. Целая вечность – только для них двоих.
О том, что после гибели Иланы на Князева это предложение распространяться, скорее всего, перестало, он предпочел умолчать.
Приплясывая от нетерпения, у входа дожидалась Божена. И очень кстати – Игни плохо помнил, куда нужно идти дальше. Сейчас она ничем не напоминала ту испуганную девчонку в широченных штанах, какой Игни впервые ее увидел. Перед ним стояла спокойная и собранная психолог-консультант с устремленным в себя взглядом человека, который сумел договориться с собой настолько, чтобы перестать об этом думать.
Порывисто обняв Нику, Божена помялась в нерешительности, а затем сделала то же самое с Игни.
– Тин обещал приехать утром, у него учеба, – сообщила она, жестом приглашая их в дом. – А Маврин пропал, хотя мы договаривались собраться. Он вернулся в Питер, но не оставил никаких координат.
– Значит, свою куртку назад не получит, – сказал Игни. На самом деле, он просто надеялся поблагодарить питерского двоедушника за помощь.
– Вы всех нас напугали, – продолжала Божена. – Мы ведь решили, что вы остались в том старом ангаре. Там так пылало… Пожарные не могли подъехать, пока подобрались – выгорело абсолютно все. Внутрь нас не пустили и долго ничего не говорили… В общем, пару лет из жизни я точно потеряла. А потом эта авария… Слушайте, вы оба – точно заговоренные.
Она распахнула одну из дверей. Ярко освещенная комната пестрела воздушными шарами. Пожилая монахиня со скрипом выводила на школьной доске зеленым мелком: «Joyeux anniver…»
– Нужно не –sary , а –saire , – девочка в платье с пышной юбкой стерла ошибку рукой. – Давай напишем остальное розовым!
Она обернулась к вошедшим, вспыхнула румянцем и спрятала перепачканные пальцы за спину.
– Бессмертные, – поправила Ника, отыскав ладонью ладонь Игни. – С нами ничего не может случиться. С кем угодно, только не с нами.

Эпилог

Каждый из нас рано или поздно уходит вверх по течению реки. Это дорога без возврата? Или нам все-таки суждено встретиться вновь? Пусть мы не будем прежними и ничего друг о друге не вспомним, но если вдруг я поймаю твой взгляд в толпе, то узнаю тебя – даже если твои волосы уже не будут алыми, будто солнце, всходящее над нашим общим городом в первый день без Хаоса, даже если ты будешь младше на жизнь или умудренной годами, в отличие от меня, сопляка – я узнаю тебя. Мы отыщем частички друг друга в себе и узнаем. Обязательно узнаем.
Ты и я сами делаем этот выбор. Цвет шарфа, в котором ты выйдешь на улицу. Музыка в моих наушниках. Взятая тобой с полки книга. Маршрут, по которому пройдут сегодня мои ноги. Наш путь состоит из множества развилок, где каждый поворот – еще один выбор: сложный или попроще, важный или не очень, и то, каким он окажется – лишь вопрос цены, которую мы готовы заплатить. Слова. Во всем мире не найдется более ненадежной валюты. Мы щедрой рукой рассыпаем их перед теми, кто не способен этого оценить, и с жадностью скряги утаиваем от тех, кому они нужны как воздух. Ты говоришь, я молчу, ты касаешься меня, я отворачиваюсь, чтобы уйти. Так, не вписавшись в повороты, мы вписываем себя друг в друга – и в вечность.
И только одно не зависит от нашего выбора – мы не можем остаться здесь, когда настанет время уходить вверх по течению руки.
И сейчас я в последний раз смотрю на тебя. Я называю свое имя, пока еще могу его вспомнить – Антон Князев. Двоедушник.
Не забывай меня. Пожалуйста, не забывай.